это позволило нам миновать пост охраны, несмотря на кровь на одежде. Бегать здесь не приветствовалось, а вот просто идти окровавленными — вполне допустимо. Мы с Чарльзом сделали вид, будто направляемся в отделение неотложной помощи, а потом свернули обратно к нашему этажу. Мне было неловко из-за беспорядка, который мы оставляли после себя — кровавые следы от ботинок на полу, но я была уверена: уборщику доводилось убирать и кое-что похуже.

Добравшись до лифта, ведущего на Y4, я поднесла пропуск к считывателю и вдруг заметила, что моё имя полностью закрыто кровавым отпечатком большого пальца.

— Ох, ну и мерзость. С каждым шагом всё хуже.

Чарльз притворился, будто отвлекся:

— Что? Не расслышал. Я слишком занят мыслями о душе.

Я усмехнулась:

— Я бы сейчас в ванну с отбеливателем залезла.

— И взяла бы мыльный шноркель?

— Это шноркель, вырезанный из мыла, или тот, что пускает пузыри?

— Да я особо не задумывался.

Чарльз был перепачкан сильнее меня. Его брюки покрывали кровавые разводы, словно кто-то неумело сделал тай-дай, начав с колен.

Мы добрались до нашего этажа, открыли дверь в зону раздевалок и душевых, используя бумажное полотенце, чтобы не запачкать панель считывателя отпечаток пальцев, схватили сменные костюмы и остановились перед дверью в общую туалетную комнату.

— Ты первая, Эди, — сказал Чарльз. — Я сейчас вернусь.

Обычно я не особо ценила подобные рыцарские жесты, но сейчас была настолько омертвлена своим видом, что спорить не стала. Чарльз направился в мужскую раздевалку. Я толкнула локтем ручку двери в туалет и вошла внутрь.

Перчатки отправились в мусорное ведро, выстланное красным пакетом для биоотходов. Рубашку и джинсы я тоже выбросила, но пальто решила сохранить. Умывшись, я переоделась в медицинскую форму, накинула пальто и вышла в коридор.

Чарльз появился из мужской раздевалки — в зелёном костюме, как и я, — держа в руках кошелёк и ключи. Я чувствовала себя свежей, как маргаритка, лишь слегка запачканная кровью, но Чарльз уловил запах.

— Ты что, отмывался антисептиком? — спросила я.

— Ага.

— Разве он не токсичный?

— Можно только надеяться, — ответил он и накинул пальто. — Я отсюда сваливаю, Спенс.

— Но… разве ты не хочешь посмотреть на него?

Чарльз открыл дверь, придержал её для меня, и мы вышли в коридор.

— Нет. Я оставляю работу на работе. Так безопаснее.

За его спиной подъехал лифт. Он зашёл внутрь и вытянул руку, придерживая дверь.

Я разрывалась между тем, чтобы в кои-то веки последовать совету Чарльза, и желанием узнать, как там наш новый пациент. В лифте Чарльз покачал головой и вздохнул:

— У тебя такой вид, будто ты готова к работе. Лучше уходи, пока они не забыли, что ты дежуришь в ночные смены.

— Я быстро.

— Увидимся на следующей смене.

Он убрал руку, двери закрылись, и лифт уехал.

Оставшись одна в тусклом коридоре, я почувствовала себя немного потерянной. Я знала, что коридоры по обе стороны от меня уходят вдаль, усеянные дверями, которые мой пропуск не откроет. Позади были только лифт или раздевалки. Впереди меня ждали двойные двери, ведущие в Y4: сквозь армированные стёкла в них пробивался яркий флуоресцентный свет. Если бы у меня было более доброе сердце, если бы при себе были наркотики или если бы я потеряла много крови, они могли бы показаться вратами в рай. Но я-то знала правду.

Большинство наших сотрудников оказались здесь не потому, что хотели этого, а потому, что Тени не оставили им другого выбора. А пациенты, которых мы лечили, были одновременно жертвами и распространителями бесконечного цикла насилия.

Несмотря на это, или, может, именно из-за этого, я всё равно чувствовала, что то, что я здесь делаю, имеет значение. Вот почему мне не хотелось уходить.

Недавно я помогла спасти маленькую девочку, которая, к слову, оказалась вампиром. Я рисковала ради неё жизнью, из-за этого меня избили и ранили ножом.

С тех пор, как «Престол Роз» забрал её из моего дома, я о ней ничего не слышала. Но это нормально, потому что я не могла представить свою жизнь без этого поступка. Я лишь надеялась, что, спасая её, не вытащила из одной беды в другую.

Теперь мне нужно было узнать и про этого парня. Я засунула пальто под мышку и толкнула двери в Y4.

ГЛАВА 4

Днём в Y4 всегда было шумно.

Я кралась вдоль края полукруглого сестринского поста, мимо коек интенсивной терапии — обычно мы использовали их для дневных пациентов — в сторону коридора «загона для оборотней», откуда доносились крики. Я просто хотела на мгновение заглянуть и посмотреть на мониторы — вот и всё.

Незнакомец лежал в первой палате, и аппаратуру было видно лучше, чем пациента. Монитор с показателями жизнедеятельности свисал с потолка, рядом с кроватью стоял аппарат ИВЛ, а вокруг — стойки с инфузионными насосами, подающими лекарства. Они даже достали аппарат для нагнетания крови под высоким давлением: он сдавливал мешки с кровью, словно раздавленные виноградины, чтобы быстро перекачивать содержимое в капельницы.

Вокруг незнакомца суетились люди. Он был накрыт синей простынёй, пока врачи пытались провести какие-то стерильные манипуляции, чтобы зашить раны. Когда врач отодвигался, я замечала запястье, прикованное кожаным наручником к раме кровати. А когда медсестра отходила от его головы, становилось видно, что на нём теперь ошейник — чтобы защитить шею. Изо рта торчала эндотрахеальная трубка с титановым наконечником — пластик здесь не годился, наши пациенты перекусывали его пополам. Трубки, подведённые к ней, шли к аппарату ИВЛ.

На подвешенных пакетах с лекарствами висели красные предупреждающие наклейки. Мы поддерживали давление пациента комбинацией переливаний и лекарств, так что цифры на мониторе сейчас были реальными, но организм сам их не поддерживал. Нельзя вечно пичкать человека лекарствами, как и бесконечно вливать кровь сквозь решето.

У кровати другая медсестра держала наготове шприц-ружье с транквилизатором, целясь в пациента — на случай, если он снова начнёт обращение.

Старшая медсестра дневной смены заметила меня, выходя из палаты:

— Ты будешь помогать или так и простоишь?

Я резко и энергично замотала головой:

— Я просто… нет.

Она прищурилась:

— Чарльз звонил — ты была с ним? — Я кивнула. — Что случилось?

— Сбил и уехал, — так сказал полицейский, я бы и не подумала, по крайней мере, сначала. — Его нужно оформить как «Нет данных». Кто-то сделал это с ним.

«Нет данных» — так мы защищали пациентов, пострадавших от насилия: людей, которых нужно было спрятать на случай, если вслед за ними в больницу явится ещё больше насилия.