стуком выпал обломок лазурита. Мальчик испуганно дернулся. Рессел подобрал камень и положил на бортик раковины.

— Я же сказал, он твой. Красивый камень, но мне он не нужен. Вымоешься и заберешь. Эта штука отключится через десять минут. Давай, не стесняйся, — Рессел жестом показал внутрь кабины и вернулся в комнату, на всякий случай оставив дверь открытой.

Мальчишка вряд ли умел пользоваться душем, но вода ему нравилась: похоже, его заинтересовали струйки с потолка. Пытаясь рассмотреть их поближе, он как следует вымокнет, получит порцию мыльной пены и выберется наружу слегка отмытым. На это Джон и рассчитывал.

Швырнув одежду беспризорника в люк прачечной, он подумал, что было бы неплохо собрать вещи, пока снова не разболелось колено. Для начала Рессел достал походный рюкзак, с которым прибыл в городок лет десять назад, и погрузил туда запас консервов и походную плитку — по пути всегда найдется, где перекусить, а вот прикрепить к столовой нового работника на ремонтной базе могли не сразу, и Джон, полагавший, что бюрократические процессы во всех точках исследованного пространства протекают одинаково, решил обеспечить себя продовольствием на первое время. Коллекция моделей и набор инструментов были вынуты из-под кровати и уложены в противоударный контейнер. На полу выросла шаткая башенка из планшетов с недействительными инструкциями, прошлогодним регламентом эксплуатации грузовых судов на дальних рейсах и устаревшими техническими справочниками — Джон изучал их на курсах переподготовки: все это нужно было сдать в библиотеку для очистки и перезаписи.

На стене тускло светилась огромная карта периферийных трасс; недавний маршрут «Громобоя» тонким пунктиром тянулся из одного квадрата в другой. Чуть помедлив, Рессел отключил ее и потянул за уголки, заставляя сложиться в небольшой пластиковый квадрат. Карта погасла, но по темной матовой поверхности еще несколько секунд носились цветные точки. Убирая карту в рюкзак, Джон подумал, что черная плоскость, на которой еще мгновение назад виднелись фрагменты пространства с его, Рессела, пометками, в определенном смысле стала символом тихого и бесславного конца его пилотской карьеры.

Доносившийся из санитарного блока шум утих. Мальчик стоял в открытой душевой кабине и разглядывал заблокированный пульт управления. С длинных волос ручьями стекала вода, у слива плавали островки грязной пены. Рессел набросил на мальчика свое полотенце и потянулся в стенной шкаф за автоматической шваброй — последствия купания требовали уборки.

— Одежду получишь назад вечером.

Закутанный в махровую простыню беспризорник взял с раковины свой бесценный камень и направился в комнату, перешагнув через намокшие сандалии. Край полотенца волочился за ним по полу.

— Энди, — негромко сказал Джон ему в спину.

Он никак не мог привыкнуть к этому имени — настолько случайному, что звать им ребенка было неловко, — и поэтому не вспоминал о нем со вчерашнего вечера.

Мальчишка вздрогнул и замер на полушаге.

— Энди, ступай в постель. Простудишься.

На самом деле Рессел сомневался в том, что закаленный улицей беспризорник может легко поймать простуду в жилом помещении, но в комнате сквозило, а перспектива вновь озадачить многострадального Петера Димитрова или — еще хуже — самостоятельно возиться с больным немало удручала.

— Ну же, залезай под одеяло.

Джон говорил больше для себя, не ожидая, что Энди начнет реагировать на чужую речь, и все-таки резкое движение на пороге санитарного блока отчасти доказывало, что мальчишка принял тот набор звуков, который составлял его новое имя, за обращение. Однако его замешательство длилось долю секунды — слишком мало, чтобы проанализировать увиденное: Ресселу проще было думать о поломке двигателя, трудной посадке на незнакомую площадку или даже маневрах вражеских истребителей, но не о том, что творилось в голове у чужого ребенка.

Энди между тем пересек комнату, забрался в кровать и с головой скрылся под одеялом. Подозрение — или озарение — ткнуло Рессела куда-то под ребра.

— А ты понимаешь, что тебе говорят, не так ли? — тихо спросил он.

Из-под одеяла не донеслось ни звука: после активного сообщения с внешней средой Энди захотел побыть один; желая уйти от мира, он прятался или притворялся мертвым. Вероятно, сказанная Ресселом фраза пробудила в мальчишке необходимость размышлять, а размышления, в свою очередь, потребовали темноты и покоя. Дойдя до этого, Джон отказался от продуцирования гипотез, пожал плечами и вернулся к сборам. Теперь, по крайней мере, кое-что прояснилось — или так он думал.

Глава 20

До проводов Анны и Линдена оставалось чуть больше часа. Еще в годы учебы Рессел научился точно контролировать время без приборов, и потому короткий взгляд, брошенный на хронометр, был чистой формальностью. В отличие от напарника, Джон собирался методично и с толком. Оставив поблизости самое нужное с расчетом на то, чтобы провести в городке еще пару ночей, он выдвинул нижний ящик тумбочки и достал пыльный контейнер с потускневшей эмблемой флотского училища на крышке и облупленными углами. Контейнер не открывали около десяти лет, но Джон с первой попытки вспомнил код из двенадцати цифр, некогда призванный оберегать от не в меру любопытных однокурсников кое-какие атрибуты частной жизни: конспекты с вкраплениями личных заметок, небольшой фотоснимок, на котором угадывался женский профиль, и запрещенные к хранению предметы вроде сигарет, печенья, водонагревателя и взрывчатого порошка, сомнительных целей ради позаимствованного в химической лаборатории. Почти все эти вещи давно пропали, а их былое вместилище уцелело, пройдя вместе с владельцем училище, войну, госпиталь, череду случайных пристанищ и смутные времена, когда Джон скитался по задворкам грузовых портов.

Сейчас в контейнере не было ничего, кроме старых фотографий. Джон перевернул изображением вверх первый снимок. Он представлял собой вариацию на тему семейного портрета и отличался столь редким своеобразием, что нарушал едва ли не все каноны этого идиллического жанра. На вылинявшей лужайке у многоквартирного дома выстроились в ряд: Льюис Рессел — залысины, тяжелый подбородок, потертый пиджак, руки убраны за спину; его супруга Лил — небрежная прическа, затуманенный взгляд, воротник платья испачкан помадой, из нагрудного кармана торчит включенное световое перо; Александр — ученическая форма, безупречно вычищенные ботинки, нечто неуловимое в лице и манере держаться выдает почти болезненное сходство школяра с пожилым отцом; наконец, Джон — обиженная гримаса, болячка на губе и мяч, упавший к ногам за секунду до снимка. Серьезность, принужденные позы, ни одной улыбки — все в точности так, как и было в жизни, подумал Рессел и пролистал еще несколько фотографий: группа курсантов у входа в главный корпус училища, какое-то праздничное шествие, толпа в лекционной аудитории. Вид на двухэтажное здание с высокими стрельчатыми окнами. Учебный кораблик выполняет полет по кругу над малым тренировочным