висела большая бумага с расписанием дежурств. Рядом — список домов, где были пожилые, лекарства, дети, генераторы, лодки, оружие. Всё написано от руки, разными почерками.

Анна смотрела во все стороны сразу.

Узнавала и не узнавала. Поворот к магазину. Низкий забор у школьного двора. Остановку, где дети летом ели мороженое, пока ждали бабушку. Дорогу к воде, уходящую вниз между домами. Всё было на месте, но от этого не становилось легче. Пока она не увидит детей сама, ни один знакомый дом ничего не значил.

Она искала детей в каждом маленьком силуэте у школы. Искала Алекса в каждом мужчине, который стоял спиной, нёс коробку, поднимал руку, поворачивал голову на звук пикапа. Сердце несколько раз дёрнулось раньше, чем глаза успевали понять: не он.

Она была уже почти дома, и от этого руки холодели сильнее.

Анна увидела мать у входа.

Не сразу узнала.

На ней была чужая большая куртка, резиновые сапоги и шерстяная шапка, надвинутая почти до бровей. Из-под шапки выбились седые волосы. Лицо осунулось, губы потрескались, под глазами лежали тёмные круги. Анна привыкла видеть её другой: с аккуратно заколотыми волосами, в чистом свитере, с чашкой кофе у кухонного окна, где всё всегда было на своём месте. Сейчас мать стояла у школы с термосом и коробкой бинтов в руках, говорила с мужчиной у двери, кивала слишком часто и явно не слушала до конца.

Потом повернулась на звук пикапа.

Коробка выпала у неё из рук.

Анна открыла дверь ещё до того, как машина остановилась.

Мать шла к ней быстро. Последние несколько шагов почти бежала.

Они столкнулись посреди двора и обнялись так крепко, что у Анны хрустнула лямка сумки.

Мать сразу начала говорить ей в плечо:

— Ох, милая моя... Господи, Анна. Я так за тебя переживала. Просто кошмар какой-то. Я каждую машину слушала, каждый звонок, каждый шум у школы. Они говорили, что паром могут закрыть, потом что дорогу перекроют, потом вообще никто ничего не знал...

Она отстранилась на полшага, взяла Анну за лицо обеими руками и посмотрела так, будто пыталась убедиться, что перед ней не ошибка и не сон.

— Ты живая, — сказала она тише. — Ты доехала.

Анна накрыла её руки своими. Пальцы у матери были холодные, с красными трещинами у ногтей.

— Дети? — спросила Анна. — С ними всё? Алекс вернулся?

— Дети в порядке, — быстро сказала мать. — У Ханны, через дорогу. Я сама их отвела. Они ели, потом младший уснул на диване, старшая всё ходила к окну.

— Ты их видела?

— Час назад. Они знают, что ты едешь. Не знают, что ты уже здесь. Я не сказала, что ты близко. Не смогла. Боялась сглазить, понимаешь? Глупость, а всё равно боялась.

— Алекс?

Мать не ответила сразу, и этой паузы хватило.

— Нет, — сказала она. — Он не возвращался.

Анна сглотнула.

— Веди.

До соседнего дома было меньше минуты пешком.

Дорога казалась длиннее всего пути от Москвы.

На крыльце горел маленький жёлтый фонарь. Дверь открыла женщина с седыми волосами и кухонным полотенцем в руках. За её спиной в коридоре кто-то шевельнулся.

Сначала показалась старшая.

Она стояла босиком, в слишком большой кофте, с распущенными волосами. Несколько секунд смотрела на Анну без выражения, будто не доверяла лицу, которое слишком долго было только на экране.

Потом побежала.

Младший появился следом, споткнулся о коврик, упал на колени, вскочил и врезался в Анну так, что она отступила к стене.

Они заговорили одновременно, но слов почти не было. Только «мама», «ты», «где», «правда», и всё сбивалось в плач.

Анна опустилась прямо на пол в прихожей. Сумка сползла с плеча, кто-то наступил ей на ремень, но она даже не повернулась. Она прижала к себе обоих, сначала неловко, потом крепче, закрывая ладонью затылок младшего и удерживая старшую за плечо.

— Мои хорошие, — говорила она. — Мои родные. Я здесь. Всё, я здесь.

Она целовала их куда попадало: в волосы, в мокрые щёки, в лоб, в маленькие холодные пальцы, которые вцепились в её куртку. Отодвигала на секунду, снова притягивала, смотрела на лица, на руки, на колени.

— Ты ел? — спросила она младшего. — А ты? Ты спала? Почему босиком? Где носки?

— Я не хотела носки, — сказала старшая и вдруг заплакала сильнее, будто именно носки всё и сломали.

— Ладно, не надо носки, — быстро сказала Анна. — Потом. Сейчас не надо.

Младший поднял лицо.

— А папа?

Анна прижала его к себе, поцеловала в макушку и только потом ответила:

— Папа очень старается к нам добраться.

— Он придёт?

— Мы будем его ждать, малыш.

— Сегодня?

Анна закрыла глаза на секунду.

— Я не знаю, когда. Но мы будем здесь. Все вместе. И бабушка здесь. И я теперь здесь.

Старшая уткнулась ей в плечо.

— А если он нас не найдёт?

— Найдёт, — сказала Анна и сама услышала, как дрогнул голос. Она сразу поцеловала дочь в висок. — Мы оставим свет. Хорошо? И будем рядом. Никуда не уйдём.

Ночью дети уснули по обе стороны от неё.

Не в своих кроватях, а на матрасе в гостиной, где окна были закрыты одеялами. Мать сидела у стола и переписывала дежурства из школьного списка в тетрадь. Радио работало тихо. Голоса в нём были ровные, северные, усталые. Сообщали о временных ограничениях на перемещение между островами, о прекращении части паромных рейсов, о необходимости сообщать о людях с необычным поведением. Слово «паника» не произносили.

Анна достала телефон.

Сети почти не было. Одна полоска появлялась у окна, пропадала у стола, возвращалась, если поднять телефон выше плеча. Она открыла чат с Алексом.

Последним всё ещё стояло:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Анна набрала:

«Я в Веге. Дети со мной. Мы ждём тебя».

Сообщение не ушло.

Она не стёрла его.

Просто положила телефон на подоконник, туда, где иногда появлялась слабая связь, и оставила экран тёмным.

За окном ветер шёл с моря.

Дом тихо скрипел, как лодка.

Анна сидела между спящими детьми и слушала, как на другом конце острова, у школы, заводится генератор.

Эпилог. «Лодка»

Перед поворотом к гавани Алекс посмотрел в зеркало заднего вида.

Не на дорогу — на себя.

Лицо стало чужим. Щёки и подбородок заросли густой неровной щетиной, усы слиплись от дождя, под глазами лежала