Это открытый секрет, что у Михаила были другие планы для тех, кто провалился. Молодые, хорошенькие, подающие надежды убийцы, шпионы и диверсанты, которые не могли выдержать жестокости Мика, но были обучены быть обольстителями и обольстительницами. Которых, за неимением лучшего слова, превратили в дрессированных секс-роботов.

Их тихо отправляли для других целей. Они попадали в тёмные места, о которых я старался никогда не думать, становясь игрушками богатых, бесчеловечных кусков дерьма вроде Бориса Цавакова и ему подобных.

Или же ты остаёшься в программе. Ты учишься отключаться от собственной головы, когда дело доходит до нежеланной близости, так же, как ты отключаешься на жестокой физической тренировке или упражнениях, призванных имитировать утопление.

Так что нет. В моей реальности у секса нет святости. И я не рассматриваю девственность как товар или что-то, что нужно ставить на грёбаный пьедестал.

Мои глаза закрываются, пока пульс гудит.

И всё же... почему знание, которое у меня есть сейчас, что я был её первым, превращает мою кровь в огонь. Почему знание того, что я и только я прикасался к ней так, и пробовал её на вкус, и чувствовал, как она извивается и стонет подо мной, принимая всего меня и умоляя о большем, превращает мой член в камень?

И какого хера я все еще стою здесь?

Я бурчу, выходя из оцепенения и внезапно устремляясь по коридору за ней. Я сворачиваю за угол, выходя из теней обратно на многолюдный гала-вечер. Мои тренированные глаза сначала ищут выходы. У неё есть несколько минут форы. Она могла уже покинуть здание.

Но когда я снова обвожу взглядом бальный зал, моя челюсть скрежещет, когда мои глаза останавливаются на вспышке красного и чёрного. Они замирают на плавном изгибе шеи, которую мои глаза и руки узнали бы где угодно, и мой взгляд сужается.

Она у бара. И она не одна.

Расплавленная лава бурлит внутри меня, когда я вижу, как Татьяна смеётся, откидывая голову назад, чтобы хихикнуть над чем-то, что только что сказал один из двух хорошо одетых, похотливо глазеющих молодых людей, прижимающихся к ней.

Нахер это.

Я пробиваюсь сквозь толпу, как акула по открытой воде, не обращая внимания на то, кого я толкаю с дороги, пока внезапно не оказываюсь прямо рядом с ней.

Её смех мгновенно обрывается, и её лицо бледнеет, когда она поворачивается ко мне.

— Пойдём со мной.

Татьяна поджимает губы.

— Сейчас.

— Полегче, приятель.

Мои глаза сужаются, когда я медленно перевожу взгляд с неё на двух уёбков, с которыми она болтала. Один смотрит на меня с ужасом и узнаванием в глазах, его лицо бледнеет, когда он медленно отступает. Его друг, кажется, не разделяет его инстинкт самосохранения.

Я поворачиваюсь обратно к Татьяне и беру её за руку.

— Пошли...

— Я сказал, полегче, нахер.

Моя челюсть скрежещет, и низкое рычание исходит из моей груди. Я медленно поворачиваюсь обратно к более глупому из них двоих.

— Я думаю, тебе стоит уйти.

Он фыркает.

— Отвали, приятель. Мы с Сереной вели чудесную беседу до того, как ты ворвался как...

Друг, выглядящий испуганным, наклоняется, и я слышу, как моё имя шепчут на ухо этому идиоту. Его лицо бледнеет, а глаза расширяются от ужаса.

— О блядь...

— Прочь. И чтобы я никогда больше не видел тебя разговаривающим с ней, находящимся рядом с ней или даже смотрящим на неё. Ясно?

Мне тридцать пять лет. Я прожил жизнь, и у меня было несколько мимолётных, никогда-не-серьёзных отношений до этого. Но я никогда не чувствовал такой собственнической страсти. Ни с одной женщиной, никогда.

Но с Татьяной, просто видя её разговаривающей с этими двумя, во мне бушует нечто жестокое. Это заставляет моего зверя биться о прутья клетки, желая сбросить смокинг, манеры и все эти приличия.

Это заставляет меня хотеть раздеться догола и слепо гнаться за ней в темноте, чтобы оставить её всю себе.

Двое младших парней, смотрящих на меня, быстро кивают.

— Хорошо, сэр, — выпаливает чуть более шустрый из двоих. — Наши искренние извинения. Мы не знали, что она с вами.

— Убирайтесь.

Они чуть ли не спотыкаются о себя, убегая прочь сквозь толпу.

Татьяна фыркает.

— Что это, блядь, вообще за мужланские выходки…

Она ахает, когда я разворачиваюсь, грубо и собственнически хватая её за бедро и рывком притягивая к себе.

— Давай проясним кое-что раз и навсегда, — мрачно шиплю я. — Мы с Анастасией Яванович не пара и никогда не были парой или близки в каком-либо грёбаном смысле, о котором ты думаешь. Её отец — Бранко Яванович, глава Братвы Яванович, которую она однажды унаследует. Вот откуда я её знаю, и над чем мы вместе работали в этом отношении.

Татьяна сглатывает, закусывая губу.

— Ясно?

Она быстро кивает.

— Отлично. А вторая часть заключается в том...

Она поскуливает, когда моя рука сжимается, а вторая поднимается, чтобы обхватить её подбородок. Я наклоняю её лицо вверх к моему, монстр рвётся к прутьям внутри, пока я борюсь, чтобы не сорвать с неё платье прямо здесь, чтобы трахнуть её, пока она не закричит моё имя.

— Вторая часть заключается в том, что ты — моя.

Она дрожит, но её глаза вспыхивают тем вызывающим огнём.

— Ты не владеешь мной...

Она ахает, когда я разворачиваюсь, хватая её за запястье и грубо таща за собой. Толпа расступается вокруг нас, когда я несусь к другому арочному проёму на этой стороне бального зала. Пройдя через него, мы маршируем по другому тёмному коридору и за ещё один тёмный угол, прежде чем я останавливаюсь, разворачиваюсь и прижимаю её к стене.

— Я запер тебя на грёбаном частном острове как свою личную игрушку, — хриплю я в дюйме от её рта, наслаждаясь тем, как она дрожит рядом со мной. — Так что очень даже владею.

И затем, как пуля, меня осеняет. Не то, что она была «нетронутой» до меня, заставляет меня хотеть её ещё сильнее. Не то, что я был её первым.

А то, что я, чёрт возьми, буду её последним.

Моя рука обхватывает её челюсть, приподнимая этот дразнящий рот прямо перед тем, как я прижимаюсь своим к нему. Я целую её дико; наказываю. Я целую её так, будто она, блядь, принадлежит мне, и мне нужно заклеймить своё имущество синяками на её нежных губах.

Она тает в моих руках, нетерпеливо хныча, когда мой язык погружается в её рот. Я захватываю её язык, прижимая её к стене позади, пока овладеваю её ртом. Моя кровь ревёт