учащался, когда солнце начинало клониться к закату. Воздух менялся, загорались звезды. Потом появлялся он. Мчался ко мне на велосипеде.

Послушай, мама, это просто сон.

Я спрыгивала с балкона, он пристегивал велосипед. И говорил то, что я хотела услышать. «Привет», например.

Каждую ночь мы находили смелость переступить очередной барьер, разделяющий нас, и каждую ночь я чувствовала себя так, словно никакая другая жизнь больше меня не устроит. Эдди стал для меня реальным. Я знала, как он смеется над моими шутками, знала, что и насколько сильно его задевает.

Я запомнила ощущение соприкасающихся коленей, когда мы сидели на ограждении и смотрели на волны, запомнила сладковатый запах пота, вес его ладони в моей. Раз за разом прокручивала в голове слова: «Ты меня пугаешь». Я закрывала глаза и чувствовала, как тело реагирует на близость Эдди – тянется к нему каждой клеточкой.

Дни проходили в томительном ожидании. Я убиралась по дому, загорала, ходила в душ – а сама думала: что еще между нами случится? Когда нам хватит смелости соприкоснуться костяшками, посмотреть друг другу в глаза?

Как только тьма окутывала небеса, а океанские волны касались босых ног, стена между нами опускалась, и мы говорили обо всем. Ночью мы были просто двумя голосами – спрятанные от посторонних глаз, мы были свободны. Для нас не существовало ни смущения, ни страха. Тогда-то он и хватал меня за запястье, притягивая к себе. А я находила в себе смелость скользнуть руками по его спине и крепко к нему прижаться.

Мы рассказывали друг другу все. Иногда он приносил одну-единственную бутылку теплого пива, и мы распивали ее, сидя на дюне, и обменивались вопросами. Его мама снова начала встречаться с мужчинами – ему было трудно, и это влияло на него сильнее, чем я ожидала.

Эдди рассказал мне о неожиданно появившихся страхах: толпы, шатких аттракционов на набережной, того, что одна из его сестер попадет в аварию или с ней что-то случится. Он боялся упустить момент и не протянуть Мелл или Яри руку помощи в критической ситуации, из-за чего плохо спал и просто шатался по Эвергрину от одной закрытой булочной до другой, мертвой хваткой вцепившись в телефон на случай звонка.

Одной ночью я рассказала ему о маме.

Я никогда не говорила о ней – не хотела предавать бабушку. В отличие от Роджера, который был призраком на задворках моей жизни, смерть мамы была ее потерей, а не моей. Я знала, что Ба скучает по ней, потому что мы никогда ее не упоминали. А стоило попытаться, и бабушка закрывала лицо рукой и говорила что-нибудь в духе: «Давай не сегодня. Мне еще на люди выходить».

Я хотела ощущать потерю мамы острее. Хотела чувствовать к ней хоть что-нибудь. Хотела разделить боль Ба. Хотела понять, что случилось.

Поэтому и пошла рыться в комнате бабушки, пока той не было дома. Распотрошила шкаф, ящики. Корзина со старыми документами нашлась в глубине гардероба в прихожей. Там, в поплывшей от воды папке, лежала медицинская карта мамы, оставшаяся с ее последнего пребывания в реабилитационном центре в Джорджии.

Ее описывали как «активную участницу» групповой терапии, «веселую и интересную», но «склонную к резким эмоциональным всплескам». В выписке врач отмечал, что больше всего Мишель хотелось «поскорее вернуться домой к дочке (Дельфина, 5 лет)». В графе «Причины постановки на учет» значилось: «назначенное судом лечение от наркотической зависимости» и «курсы для молодых родителей».

Я рылась и рылась в бумагах, охваченная жаждой подробностей. Среди них были фотографии, которых я раньше не видела. На них загорелая Мишель с типичным для восьмидесятых высоким начесом курила на пляже, прислонившись к широкоплечему мужчине с небольшим животом, копной иссиня-черных волос и блестящими глазами.

Роджер.

Я бросила фотографию обратно в корзину и захлопнула дверцу шкафа.

– Они так влюбленно улыбались, – прошептала я в ночь, окружающую нас с Эдди. – Как самые обычные люди. Так странно. Как будто мы могли бы стать самой обычной семьей, если бы они были рядом.

Эдди слушал меня, пока я не охрипла. Просто набирал горстями песок и пускал струйки сквозь пальцы на мои ноги, пока ступни не начали утопать.

Затем мы схватили обувь и помчались наперегонки к пирсу у моего дома, как делали каждую ночь.

В тот раз он уступил мне.

– Папа позвал меня в гости. – Эдди сидел у меня между ног, откинувшись назад. Волосы, вылезшие из его аккуратных косичек, щекотали нос. Солнце поднималось над горизонтом, и мы говорили так долго, что силы оставались только на шепот. – В Пуэрто-Рико.

– Серьезно? – Я устроила подбородок у него на макушке, борясь с отяжелевшими веками.

Эдди кивнул, ленивым движением большого пальца поглаживая меня по стопе.

– На последние две недели августа. У него свадьба.

– Поедешь?

– Придется. Вряд ли получится поболтать, пока я там буду.

Я уткнулась носом в его волосы. Черт.

– Логично.

Эдди словно почувствовал мой ужас и желание замкнуться, потому что схватил меня за голые лодыжки и уложил мои ноги себе на пояс.

– Только без соплей, Фина.

Я взвизгнула, не ожидав прикосновения, от которого по телу прошло электричество.

– Молчи, – рассмеялась я. – Терпеть не могу, когда ты меня так называешь.

Он перекатился, увлекая меня за собой, и мы с хохотом повалились в песок. Он навис надо мной сверху, прижавшись бедрами.

– Каждую ночь будем гулять, пока я не уеду.

– Ладно-ладно, – проворчала я, ерзая под его весом. С ним было так тепло и спокойно. Я бы с радостью уснула так, под его взглядом. Дыхание хрипло и часто срывалось с губ.

Он тихо цыкнул.

– Забудешь меня, да?

– О да, я такая.

– Дель. – Он буквально пропел мое имя, хитро улыбаясь. Надавил пальцами на ребра. – Обещай, что не забудешь.

– Эдгардо! – ахнула я, содрогаясь. – Не надо меня щекотать, а не то…

– Ну же, что ты мне сделаешь?

– Я тебя в океан сброшу!

И снова он цыкнул.

– Ладно. – Наклонившись, он едва ощутимо коснулся уголка моих губ в поцелуе. – Ты же не разобьешь мне сердце, правда? – Его голос прокатился по коже рыком.

– Не разобью, – прошептала я, положив ладони ему на спину. – Обещаю.

28. Трейлерный парк «Оушенфронт», место 69 (хе-хе)

В следующую субботу Эдди отправился проводить день с Валери, а я снова поехала в «Оушенфронт». Остановившись у трейлера Роджера, я заметила его сидящим на крыльце: потягивая газировку, он наблюдал за парой воздушных змеев, порхающих в небе.

Я обошла машину и прислонилась к капоту.