– Я думал, ты прилетела в Исландию только полторы недели назад, – хмурюсь я.

– О-о, – тянет Эмма. – Да. Я просто… Я жила в другом городе с подругами все это время. Было трудно находиться в пустом доме, понимаешь?

Я киваю в ответ. Мне не хватало смелости раньше, но теперь я чувствую, что могу спросить. То ли на меня так действует вино, то ли тот факт, что терять мне уже нечего.

– Я бы хотел писать тебе иногда, – говорю. – Возможно, скоро я смогу делать это сам, без посторонней помощи. Лечение Джонаса ведь должно подействовать хоть когда-нибудь, – ухмыляюсь я.

– Я… – начинает она. – Я не думаю, что это хорошая идея. Дело в том…

– Извини, – я тут же ее перебиваю, чувствуя себя полнейшим кретином, который навязывается. – Конечно. У тебя наверняка много своих забот.

– Дело не в этом, Уильям, – выдыхает она как-то устало. Я сжимаю фужер в руке, мне делается до ужаса неуютно. – У меня уже были отношения на расстоянии однажды, – говорит Эмма, и по моей спине пробегает дрожь оттого, что она назвала наше общение отношениями, хоть и не напрямую. – Это не привело ни к чему хорошему.

– Я никогда не обижу тебя, – обещаю со всей серьезностью. Чувствую, как ее пальцы нежно касаются моей руки.

– Тебе нужна настоящая девушка, Уильям, – говорит она с грустью в голосе. – Не воспоминание. Не строчки на бумаге.

– Для меня ты настоящая, – признаюсь тихо и сжимаю ее руку в ответ.

Настроение становится слишком минорным, и я предлагаю потанцевать. Когда Эмма соглашается, я ставлю пластинку в старенький проигрыватель. Его звучание напоминает дребезжание захудалой колымаги, но это лучше, чем ничего.

– Никогда не умела хорошо танцевать, – она тихонечко смеется в мое плечо, когда я кладу одну руку на ее талию, а второй нахожу ее ладошку. Сегодня она в платье. – Я отдавлю тебе все ноги.

– Это не проблема, – я ухмыляюсь и легко отрываю ее от пола, обняв обеими руками. Она удивленно выдыхает, а после обвивает мои плечи.

– Спасибо тебе, Уильям, – шепчет Эмма. – За вечер и за все это время.

Чувствую ее дыхание на своем лице и пытаюсь справиться с нахлынувшим возбуждением. Я не должен приставать к ней или нагло домогаться, не после всего того, что она сделала для меня.

Только благодаря ей я не сошел с ума за эти гребаные одиннадцать дней.

– Мне было очень хорошо с тобой.

Даже не видя ее лица, я могу понять, что в ее глазах стоят слезы, потому что голос Эммы дрожит.

Хочу предложить ей тысячи вещей. Хочу сказать, что обязательно приеду и она покажет мне тот, другой океан. Хочу пообещать ей все на свете, но это слишком сильно похоже на прощание.

Я понимаю.

Никому не нужен слепой парень.

У Эммы впереди годы, а я, возможно, не доживу и до следующей недели.

Только когда слышу ее тихий писк, понимаю, что слишком сильно сжал ее в своих объятиях, погрузивших в мысли. Не хочу ее отпускать.

– Прости, – я ослабляю хватку. – Прости, я не хотел.

Молчание затягивается, а я все кружу ее над полом, двигаясь в такт какой-то старой лирической мелодии.

Вот и все.

Наверное, она пришла, чтобы просто попрощаться, а я, как обычно, надумал себе невесть что. Нафантазировал ее желания и намерения. Но я все равно благодарен ей. Она дала мне то, на что я даже не мог рассчитывать.

– Ты будешь вспоминать обо мне, Уильям? – ее шепот возле моего уха. Влажные щеки Эммы касаются моего виска. Она плачет.

– Конечно. – Я утыкаюсь носом в изгиб ее шеи, глажу по спине, как еще недавно делала со мной Мия, чтобы успокоить. – Конечно, я буду о тебе вспоминать.

На самом деле эти одиннадцать дней в «Хепне» были маленькой жизнью. Я никогда не забуду ее и то, что произошло с нами в стенах этой лечебницы.

– Хорошо, – кивает она. – Потому что я тоже буду помнить тебя всегда.

Я нахожу ее губы безошибочно, в абсолютной тьме, как будто делал это уже сотни раз. Она отвечает сразу, и ее поцелуй более страстный, чем я помню. Она кусает мою губу, а я толкаюсь языком в ее рот.

Хотя скорее это не страсть. Так чувствуются отчаяние и обреченность. Почему-то я уже знаю, что это наш последний вечер, даже если до ее отъезда еще три дня. Я это знаю.

Опускаю ее на пол, провожу ладонью вдоль ребер, не разрывая поцелуя. Ни с кем мне не было так хорошо. Я не полный болван, конечно, у меня было разное с девушками, но до самого главного не доходило.

И я цепляюсь непослушными пальцами за подол ее платья, тяну его вверх. Скорее всего, тороплю события и делаю все неправильно. Но мои ладони дрожат, когда я прикасаюсь к ее бедрам, а Эмма издает восхитительный тихий звук.

Она отступает, делает шаг назад, а я остаюсь растерянный, в одиночестве. Слышу шелест ткани ее платья, как оно падает на пол. Мои пальцы путаются в пуговицах рубашки, когда я судорожно пытаюсь их расстегнуть.

Не могу сдержать смущенный выдох, когда она прижимается ко мне всем телом. Ее кожа чувствуется как раскаленные угли на моей, холодной. Я впервые прикасаюсь к женщине вот так.

Сейчас я не могу думать ни о чем, кроме нее. Все утренние переживания кажутся незначительной ерундой по сравнению девушкой, которая стоит напротив меня, которая мне нравится.

Я вновь целую ее. Я мог бы заниматься этим вечно, хотя бы потому, что не имею ни малейшего понятия, что делать дальше. Мои движения кажутся мне неуклюжими, ноги наливаются свинцом. Как я должен поступить, что сказать? В таких случаях вообще принято что-либо говорить? Если я все испорчу, это будет самый фееричный позор в моей жизни. Один из. Даже хуже, чем то происшествие после первого курса, когда мне врезала Мерфи.

Не знаю, почему вдруг вспомнил о ней. Не думал об этих годах в Уоррингтоне целую вечность.

Матрас прогибается и жалобно скрипит под весом наших тел, когда я опускаю ее на кровать. Запоминаю, как ощущается мягкая округлость ее груди в моей ладони.

– Тебе хорошо? – бормочу сквозь поцелуй.

Не понимаю, зачем вообще что-то спрашиваю. Я до крайности возбужден и при этом напуган. В висках бьется пульс, а мои нервы и так уже на пределе.

Все это я представлял после нашего похода в кино. Но представить, конечно же, проще, чем сделать.

Эмма тянется к пряжке ремня, меня охватывает паника. Вдруг у нее это тоже впервые? Я ведь