могу себя поздравить – не умру с позорным клеймом девственника.

На самом деле это глупость. Даже если бы между нами ничего не произошло, я благодарен ей. Я жил, а не существовал все эти дни. Я не думал о смерти, просто наслаждался.

Эмма прогнала моего монстра.

– Сейчас вам введут наркоз, Уильям, – говорит Джонас. – Это не больно, через пару минут вы уснете.

– Ладно, – киваю безразлично.

Хорошо, что это будет сон. Не хочу чувствовать или понимать, что происходит. Если у Джонаса не выйдет, я просто не проснусь.

Наверное, настало время философских размышлений или что там обычно делают люди на пороге смерти?

Меня зовут Уильям Кросби, и мне девятнадцать. Приятно познакомиться.

Большую часть жизни я считал власть и деньги самой высшей ценностью. В лексиконе моего отца не было таких слов, как «любовь», «верность», «дружба», «самоотдача», зато были «статус», «прибыль», «выгода».

Я не считаю, что чем-то лучше его. Не думаю, что сделал много хорошего или доброго в этой жизни. На самом деле все было с точностью до наоборот.

Я облизываю пересохшие губы, перебираю больничную сорочку, просто чтобы занять руки.

Я больше не боюсь.

Жаль только маму, она будет сильно переживать.

Я безразлично перебираю в голове факты из собственной жизни, будто подвожу некий итог.

Попойки с Робом и Фрэнком на каникулах и наши выходные в Европе с ребятами из Итона.

Где теперь все эти люди?

Никто из них даже не стал искать меня. Написали пару писем вначале, и на этом все. Я уже говорил, что у меня никогда не было друзей. Некому обо мне горевать, кроме мамы и отца.

Но меня будет помнить Эмма, она ведь обещала. Почему-то сейчас это становится особенно ценным.

Люблю ли я ее?

Не знаю. Пара недель знакомства слишком маленький срок, чтобы бросаться такими громкими фразами, но я уверен, если бы у нас было немного больше времени, я бы обязательно влюбился.

– Пора, – говорит Джонас.

Я поднимаюсь с места и позволяю двум санитарам помочь мне лечь на каталку.

Когда меня отвозят в операционную, я все еще пытаюсь прислушиваться к происходящему, мне просто интересно.

Наверное, сейчас надо мной зажигают огромные люминесцентные лампы, прожектора, которые должны ослеплять, но перед моими глазами по-прежнему тьма.

Джонас говорит о чем-то с медсестрой. Единственное, о чем я попросил, чтобы это была не Мия. Я знаю, что она переживает, и не хочу расстраивать ее еще больше.

– Глубоко вдохните, – говорит Джонас.

Делаю, как он велит, и чувствую, как в вену входит игла. Вдыхаю полной грудью и жду, когда отключусь.

– Когда вы проснетесь, вы можете почувствовать тошноту, головокружение, боли… – голос Джонаса звучит откуда-то издалека.

Когда вы проснетесь.

А он самонадеянный.

Пытаюсь ухмыльнуться, как делал это обычно, но мышцы рта не слушаются. Кажется, наркоз уже подействовал.

Джонас начинает считать и просит меня слушать его голос.

– Десять, – произносит он, и это напоминает мне наши сеансы гипноза. Думаю, что буду скучать по ним.

– Девять.

В моей голове возникают воспоминания о лете, проведенном в Уоррингтоне, когда еще был жив дедушка. Тогда я был горд своими хорошими оценками. Папа купил мне новый велосипед.

– Восемь.

Рождество третьего курса Итона. Мама испекла пирог сама. Она очень вкусно готовит, хоть и редко. Запахи ели и корицы, запах дома.

– Семь.

Четвертый курс и мой первый поцелуй. Это была девушка, с которой мы случайно познакомились в Лондоне. Наверное, я облажался, потому что пытался облапать ее с головы до ног. Еще три месяца я не появлялся в городе на выходных, хоть шанс столкнуться с ней был практически равен нулю. Мне было стыдно.

– Шесть.

Первая игра за сборную, первая отработка наказаний, первый бокал виски, первое похмелье.

– Пять.

Я стараюсь вспоминать лишь хорошее, проматывая в голове отрывки с аварией и задержанием отца. Я давно пережил это и совсем не хочу грустить.

Чувствую легкость во всем теле. Все мои мышцы расслабляются, я будто парю.

– Четыре.

Оказывается, это не так уж и страшно – умирать. Но у меня все еще есть пятьдесят процентов, и это не так уж мало, хотя… учитывая мое везение…

– Три.

Моя тьма постепенно отступает. Ее сменяет густой молочный туман. Не знаю, как это работает, но мне хорошо.

– Два.

Мое дыхание спокойное и размеренное. Я больше не волнуюсь ни о чем, постепенно погружаясь в глубокий сон.

– Один.

Вот и все.

День четырнадцатый

Элизабет складывает вещи аккуратными стопками. Перекладывает их с места на место. На самом деле она уже давно собралась, но хоть какая-то деятельность успокаивает, позволяет размышлять здраво.

Сегодня ее последний день в Исландии.

Ровно в два часа дня она должна появиться в дверях лечебницы «Хепн». Должна подписать необходимые документы и забрать маму с папой.

Она пытается оторвать небольшую ниточку от джемпера, но сильно тянет за конец, и дыра расходится. Элизабет равнодушно наблюдает за этим, тянет еще сильнее. В этой одежде она была, когда они с Уильямом ходили в кино.

Позавчера утром она проснулась, едва вышло солнце. Было около шести. Уильям еще крепко спал. Он выглядел спокойным, расслабленным и таким юным. Она занесла руку, чтобы убрать прядь с его лба, но тут же осеклась. Она не хотела его будить.

Элизабет наблюдала за ним еще около десяти минут, а после собрала свои вещи, разбросанные по полу, вышла и тихонечко прикрыла за собой дверь.

Да, она сбежала. Жалко, трусливо и по-детски.

В конечном счете одна маленькая, незначительная ложь начала обрастать новыми подробностями, увеличиваться в размерах, словно снежный ком, и сейчас она понимает, что это глупое вранье способно задушить ее. Оно давит ей на грудь, не дает дышать.

Она не могла бы обманывать Уильяма после этой ночи. Но и сказать правду она тоже не решилась.

Она застегивает свою дорожную сумку, вешает ее на плечо, и во взгляде появляется решительность.

Элизабет не уедет вот так, не попрощавшись с Уильямом. Она обдумывала это два дня, наблюдая за черным берегом пляжа Вика из своего окна. Соврала еще и родителям о плохом самочувствии, сославшись на пищевое отравление, лишь бы не появляться там. Случайно с ним не столкнуться.

Сегодня она приедет в «Хепн», найдет его и скажет правду.

То есть абсолютно всю. Включая то, что успела привыкнуть к нему, что он ей нравится, что она хотела бы общаться с ним и дальше и что очень сильно сожалеет о своем поступке.

У нее был шанс озвучить все это, когда они танцевали. Когда она сказала, что мамино лечение подходит к концу, но