Сысоев хмыкнул. Он велел солдату проводить Матвея в полицейскую часть, как только тот сможет сидеть, и пообещал прислать за мной подьячего. Я оставил адрес Лебедева и поднялся в последний раз.

Эфирный запах почти исчез. Мороз успел покрыть инеем края лужи, бумаги лежали под снегом, который надуло через окно. Пустая маска на конце кожаного рукава смотрела в потолок. Рядом темнели ремни на столе и аккуратно вырванный зуб.

Я провёл первую операцию над Берестовым без разрешения. Разница казалась очевидной: я знал, чего опасаться, следил за каждым вдохом, держал рядом помощь и остановился, когда дыхание исчезло. Для погибшего Ладыгина эта разница уже ничего не значила. Его убила копия моего способа, собранная по словам моего помощника и проверенная чужим первым успехом.

Секрет больше мне не принадлежал. Возможно, никогда и не принадлежал. Эфир открыли задолго до моего рождения, стекло выдували без моих советов, врачи искали способ выключить боль веками. Я лишь соединил известные части раньше положенного времени и решил, что сумею удержать результат в одной комнате.

Закрытая дверь оказалась плохим замком. Сквозь неё прошли слухи, затем протокол, чертёж и обрывки предупреждений. Самые важные части потерялись первыми. Так всегда случалось с пересказами: чудо сохранялось, цена исчезала.

В кармане шуршала карточка с моим именем. Я достал её и снова прочитал надпись. Павел Семёнов продавал не эфир. Он продавал способ доктора Сверидова, уже признанный успешным в чужом пересказе. Если завтра в другом конце Петербурга погибнет ещё один человек, фамилия на новой карточке останется той же.

Можно было требовать запрета, искать писца и запирать записи под двумя печатями. Это остановило бы Павла Семёнова, если его поймают. Следующий цирюльник соберёт машину по слухам, а следующий аптекарь перегонит жидкость по запаху. Каждый удачный опыт станет рекламой, каждая смерть — поводом прятать тело.

Оставался другой путь. Сделать правильный способ доступнее подделки. Описать очистку, проверку каждой партии, подачу свежего воздуха, наблюдение за дыханием и действия при рвоте. Потребовать, чтобы эфир применяли только обученные люди и при свидетелях. Для этого нужны были лаборатория, печать и учреждение, которое я ещё вчера считал главным препятствием.

Этим учреждением могла стать только Медицинская канцелярия. Признание вышло неприятным. Бюрократия продолжала тормозить работу, профессора продолжали защищать свои кресла, Иван Сергеевич продолжал собирать сведения с улыбкой вежливого палача. Однако только у них имелись весы, люди и право разослать правила дальше одной петербургской улицы.

Я вернулся к Сысоеву и попросил передать Фишеру: утром ему понадобятся протокол заседания, список всех писцов, имевших к нему доступ, и время для разговора. Капрал спросил, с чего Медицинская канцелярия станет выполнять просьбы человека, которого вчера едва не признала шарлатаном.

— Потому что сегодня у неё появился первый труп, — ответил я. — Если промедлим, он останется первым только по счёту.

Глава 15

До дома Лебедева я добрался затемно. Снег набился за ворот, пальцы всё ещё пахли кислой дрянью из склянки Павла Семёнова, а в голове по кругу шёл список его будущих пациентов. Хотелось вымыться, переодеться и хотя бы час провести без чужой смерти перед глазами, но желания слишком часто не пересекаются с реальностью. А реальность вновь требовала моей помощи.

Стоило мне только войти внутрь, как меня едва чуть не сбила Марья.

— Ребёнок задыхается. Андрей Павлович велел послать за вами, но мальчишка ещё не вернулся. Мы уже думали, что придётся искать по всему городу.

На скамье возле стены сидела женщина в распахнутой шубе. Она прижимала к груди шерстяную шапку и шептала одну молитву за другой, всякий раз сбиваясь на середине. Рядом стоял мужчина с руками переплётчика, пытаясь успокоить супругу.

Я вошёл туда, не снимая кафтана. Мальчику было лет шесть. Он сидел на кушетке, опираясь ладонями о матрас, и тянул голову вперёд, будто пытался достать ртом воздух. Каждый вдох проходил с протяжным свистом. Ямка над грудиной проваливалась, рёбра проступали под рубахой, губы отливали серым.

Лебедев держал возле его рта серебряное зеркало. Стекло покрывалось слабым пятном и снова очищалось.

— Савва Костин, — сказал доктор. — Болен четвёртый день. Сначала жар и горло, сегодня к вечеру стало теснить дыхание. Я пробовал снять налёт губкой. Под ним кровь, плёнка сидит крепко.

Я попросил свечу, открыл ребёнку рот и прижал язык рукоятью ложки. Миндалины, мягкое нёбо и задняя стенка глотки были затянуты грязно-серой плёнкой. Края уходили ниже, к гортани, а дыхание имело сладковато-гнилостный запах.

Дифтерия. Здесь её называли злокачественной жабой, горлянкой и ещё десятком имён. Название ничего не меняло. Сыворотку создадут больше чем через столетие, до антибиотиков оставалось ещё дольше. Но кое-что я сделать всё же смогу.

— Сколько времени? — спросил Лебедев. Он смотрел на втяжение между рёбрами и понимал ответ почти так же хорошо, как я.

— Счёт идёт на минуты. Нужна трахеотомия.

У Лебедева имелся старый набор для такой операции. Он купил его у немецкого хирурга десять лет назад и ни разу не решился использовать. В деревянном футляре лежали короткий нож, два тупых крючка, расширитель и изогнутая серебряная канюля. Внутренняя трубка вынималась для очистки. Шотландский хирург додумался до простой вещи раньше многих последователей; слизь в дыхательных путях не уважала авторитетов и быстро забивала любой металл.

Я отправил Марью кипятить инструменты и воду. Лебедеву велел перенести стол к окну и собрать чистое полотно. Потом вышел к родителям. Я объяснил коротко. Горло Саввы перекрывает плотная плёнка. Через несколько минут воздух может перестать проходить совсем. Разрез на шее позволит вставить трубку