ниже препятствия. Да, операция может выйти смертельной, но без неё шансов почти не оставалось.

Родители несколько мгновений смотрели на меня, потом друг на друга. Наконец, отец собрался с силами и кивнул. Я едва слышимо выдохнул и запер пред их лицом дверь, даже не став слушать просьбы остаться с сыном. Слишком много паникующие родители могли принести проблем, а пациент без того тяжелый.

Савву уложили на спину. Под плечи подложили свёрнутое одеяло, голову удерживал Лебедев. Двое слуг прижали руки и ноги. Мальчик сразу начал метаться; лёжа дышать стало тяжелее. Свист превратился в хрип, кожа вокруг губ потемнела.

Я провёл пальцем от щитовидного хряща вниз, нащупал кольца трахеи. У ребёнка всё оказалось меньше, мягче и подвижнее, чем хотелось. На коже углём наметил среднюю линию.

— Савва, слушай только меня, — сказал я. — Сейчас будет больно, но ты держись. Руками ничего не трогай, даже если сильно захочешь.

Он едва заметно кивнул. Воздух уже не позволял ему тратить силы на плач.

Я промыл шею спиртом и сделал вертикальный разрез. Савва выгнулся, слуги удержали его. Кровь выступила сразу, хотя крупных сосудов нож не задел. Я раздвигал ткани тупо, крючками, всё время возвращаясь к средней линии. Торопливость могла увести к сонной артерии или вскрыть щитовидную железу; осторожность могла отнять последние секунды.

Лебедев промокал кровь и называл дыхание. Сначала вдохи шли часто, затем между ними появились паузы. На третьей паузе грудь поднялась только после судорожного рывка.

Белёсая трахея показалась в глубине раны. Она двигалась под пальцем при каждом усилии ребёнка. Я закрепил её двумя крючками, дождался нового вдоха и ввёл нож между кольцами.

Из отверстия ударил воздух с кровью и густой слизью. Савва закашлялся через разрез, забрызгав мне руки. Я расширил отверстие, ввёл наружную канюлю, вынул проводник и вставил внутреннюю трубку.

Первый вдох прошёл свободно. Грудь поднялась, свист исчез, но всего лишь на короткое мгновение. Ребёнок дёрнулся, и внутри серебряной трубки поднялась серая масса, смешанная с кровью, закрывая просвет. Плёнка оторвалась ниже гортани и вошла в канюлю, словно пробка.

Я выдернул внутреннюю трубку. Сгусток сидел в ней плотно и тянулся глубже. Тонкими щипцами удалось захватить край. Плёнка рвалась, скользила, снова уходила внутрь. Лебедев держал наружную канюлю, чтобы та не вышла из свежей раны.

— Перо, самое длинное, и мокрое полотно, — потребовал я. Марья уже подала оба предмета, будто успела услышать мысль раньше слов.

Я обернул гусиное перо тонкой полосой ткани, ввёл через канюлю и провернул. На конце показалась густая слизь. Савва закашлялся, из отверстия вылетел серый обрывок длиной с палец. Следом пришёл резкий вдох.

Я очистил внутреннюю трубку в горячей воде, вернул её на место и закрепил ленты на шее. Воздух проходил. Губы медленно розовели, плечи опустились. Мальчик больше не рвался из рук; он лежал с закрытыми глазами и дышал через серебро.

Лебедев отпустил голову и только тогда заметил кровь на своём рукаве. Её было немного, основная часть принадлежала плёнке и слизистой. Он хотел объявить операцию удачной, но я остановил его взглядом.

Первые минуты мы выиграли. Болезнь продолжала снимать плёнку со стенок гортани, выделения продолжали идти, канюля могла закупориться снова. Даже при свободном дыхании яд болезни уже находился в крови и мог ударить по сердцу. Объяснить последнее языком этой эпохи оказалось труднее, чем вскрыть трахею.

Я показал Марье, как удерживать наружную трубку, вынимать внутреннюю, промывать её горячей водой и возвращать на место. Возле постели поставили две одинаковые миски, щипцы, перья, чистые полосы полотна и часы. Каждые несколько минут следовало слушать воздух у канюли, следить за цветом губ и записывать пульс. При хрипе трубку очищать сразу, при остановке дыхания звать нас и вдувать воздух через неё.

— Дежурного менять раз в два часа, — сказал я. — Один человек не выдержит всю ночь. Родителей можно по одному, но к трубке не прикасаться. После каждого касания руки мыть щёлоком.

Лебедев напомнил, что я сам едва стою. Я посмотрел на часы. С момента приезда полицейского прошло меньше половины суток, хотя по ощущениям Петербург успел дважды сменить население.

Авдотью впустили к сыну. Она остановилась возле постели, увидела разрез и серебряную дугу на шее, потом прижала кулак ко рту. Савва открыл глаза. Говорить он не мог, зато узнал мать и пошевелил пальцами. Этого хватило, чтобы она опустилась на колени.

Я оставил их на несколько минут и пошёл писать две записки. Фишеру сообщил о погибшем Ладыгине, загрязнённом эфире и краже протокола. Ломоносову написал ещё короче: «Ваше предложение делиться знаниями принято. Причина лежит в морге. Нужны вы и ваши весы утром у Лебедева». Записки отправили с разными посыльными.

Остаток ночи прошёл возле канюли. Дважды внутренняя трубка забивалась слизью, один раз в ней оказался новый кусок плёнки. Марья справилась со второй очисткой сама. Савва пил воду по каплям, лихорадка держалась, пульс оставался слишком частым. К рассвету он уснул, продолжая дышать ровно и тихо.

Операция подарила ему несколько часов. Я не знал, сколько ещё удастся купить. В прежней жизни такое признание звучало бы поражением. Здесь несколько часов могли стать единственным лекарством, которое имелось в наличии.

Фишер приехал первым. Он принёс под мышкой запечатанный протокол заседания и выглядел так, словно всю дорогу придумывал оправдания. Увидев карточку с моим именем, сел без приглашения.

— Я говорил только перед членами канцелярии, — начал он. — Записи после заседания отдал Ивану Сергеевичу. Копию велели изготовить для архива. Клянусь, Борис Петрович, цирюльникам я ничего не продавал.

— Поэтому вы здесь, а не в караульне. Список писцов принесли? — Я подвинул