и не крикнешь даже, чтоб не выдать остальных. Один так и ушёл — короткое чмоканье, пузырь, тишина. Проглотила топь. Колонна сомкнулась над этим местом и пошла дальше.

Я сжал зубы и не остановил людей. Нельзя останавливать. Сорвётся ещё один — что ж, ещё один. Колонна не должна встать. Голова меж тем уже достигла дальнего берега — оттуда подали условный знак, тихий, совиный. Прошли. Закрепились. Дюжий с Брусникиным на спине шёл одним из первых, согнувшись в три погибели. Нёс ровно. Не оступался.

Я считал. Раненых протащили половину. Больше половины. Дюжий с Брусникиным канул в темноту, на ту сторону. Главная масса уже втягивалась на косу, в затылок раненым. Дело шло, шло чисто, и я начинал верить, что вытащу всех, что коса нас укроет до конца, что германец так и прогадает влево. Слева бой уже выдыхался — отвлекающие сделали своё и отходили в темноту. И вот тут, на самом исходе нашей удачи, на последней её четверти, германец почуял неладное. Не слева. Справа. У косы. Поздно почуял — а почуял.

* * *

Ракета. Германская. Над самой косой. Свет.

Залило всё разом. Косу. Воду. Людей на ней.

— Бегом! Все — бегом! По косе, не стоять!

Крайний пулемёт развернулся. На косу. Ударил.

Первая очередь — мимо, в воду, столбы брызг.

Пристреливался. Вторая ляжет по людям.

— Зотов! Максим — по пулемёту! Дави его!

Наш максим ударил с берега. По вспышке. По гнезду.

Германец огрызнулся. Зотов — длинными, накрест.

А на косе — ад. Люди под огнём, над топью, бегом.

Вскрик. Плеск. Ушёл в трясину. Не вытащить. Дальше.

— Не стоять! Вперёд! Поодиночке, врозь, не толпиться!

Тройка — к гнезду, ползком, по самой кромке.

В упор грянуло — раз, другой. Пулемёт поперхнулся.

Смолк. На миг, на один. Хватило бы и мига.

Это и был наш миг. Слабина. В неё — всем телом.

— Все разом! Бегом! Пошли, пошли, пошли!

Хвост лавиной хлынул на косу. Под ракеты. Под пули.

Германец опомнился. Пулемёт ожил опять. Зотов — снова по нему.

Дуэль. Два пулемёта через топь. Наш и его.

Я гнал людей мимо себя, на косу, в темноту, к берегу.

Последних. Отставших. Замешкавшихся. Бегом, бегом.

Кого-то срезало рядом. Не оглянулся. Нельзя.

Берег глотал бегущих. Своих. Живых. Одного за одним.

Хлынули по косе, по воде, под редким уже огнём.

Я стрелял из нагана влево, на самые вспышки, прикрывал отходящих.

Сунули раненого — взвалил, потащил, не глядя кто.

Свистело над головой. Падали. Вставали. Бежали.

Топь. Тьма. Берег. Дальний берег. Сухой. Воля.

Вываливались на него — мокрые, в тине, живые. Не все.

* * *

К серому, нехотя занимавшемуся рассвету на той стороне, за германской стеной, на русской уже земле, я обходил повалившихся в траву людей и считал уцелевших, как считают не доход, а уцелевшее после пожара добро. Сырой туман лежал ровным пластом по пояс и скрадывал лежащих так, что в нём нельзя было с двух шагов разобрать, где спящий мертвецким сном, где раненый в забытьи, а где уже и не спящий и не раненый, и потому к каждому я наклонялся и трогал за плечо — отзовётся или не отзовётся. Считал, сбивался на середине, путал сосчитанных с несосчитанными и начинал весь счёт сызнова. Радости в этом счёте не было ни капли, и быть не могло: радоваться было ещё рано и, по совести сказать, нечему, покуда я не знал даже, скольких из приведённых к этой стене я не досчитаюсь, когда туман сойдёт и можно будет считать не на ощупь, а глазами.

Мы прорвались. Из тех трёх с половиной сотен, что я привёл к этой стене, через косу перевалило за три сотни — точного числа я в ту ночь не знал, унтера ещё сводили свои списки, выкликали по взводам, и на каждый третий-четвёртый окрик никто не отзывался. Три сотни вышли.

Но победы, той самой, к которой я гнал эту ораву долгие дни, я почему-то не чувствовал вовсе, и сколько ни искал её в себе — не находил. Пахло тиной, порохом и стылой кровью, тем тяжёлым, ни с чем не путаемым духом, каким несёт от всякого поля наутро, чем бы дело на нём ни кончилось — победой ли, разгромом, всё едино. Полсотни за три с лишним сотни выведенных — по той холодной военной арифметике, которой меня выучили две войны, это было дёшево, почти даром, и любой штабной, не нюхавший косы, записал бы такой размен в удачу. Арифметика во мне молчала. Вместо неё стоял перед глазами один-единственный человек: рябой рыжий ефрейтор из второго взвода, тот, что нёс на закорках раненого товарища и сорвался в трясину вместе с ним, — я и сейчас слышал тот короткий, страшный в своей будничности двойной всплеск, после которого не дал колонне стать ни на миг. Имени его я даже не знал толком. И среди тех, кого я вынес из мешка собственным телом, протащил через косу, а всё равно не сумел уберечь, был капитан Брусникин.

Его донесли. Дюжий солдат вынес его на спине через всю косу, через весь огонь, не сронив в топь, — донёс до сухого берега, до своих, как было обещано капитану. Но сам капитан до своих не дошёл. Где-то там, на середине косы, под германской ракетой, в чёрной ледяной воде, тихо, не приходя в память, он отдал богу душу, и на берег дюжий вынес уже мёртвого. Солдат стоял рядом, не зная, что теперь с этой ношей делать, и виновато глядел на меня — будто недонёс, не оправдал. «Ты донёс, — сказал я ему. — Слышишь? Донёс. Дальше не твоё». Он отвязал капитана и опустил на траву бережно, как живого.

Я опустился рядом на колено. Лицо Брусникина, измученное двумя сутками горячки, разгладилось наконец — стало спокойным, строгим и будто бы довольным: лицом человека, которого донесли, не бросили, который умер среди своих, а не один в болоте и не в плену. Я довёз его. Слово сдержал. А уберечь не уберёг — как не уберёг ни Сёмку, ни Пахома. Вывел три сотни и не вывел одного. Так оно тут и считается.

Уже в тумане, под самое