и заносил в графу своим казённым порядком — и насчитал триста двенадцать. Я стоял и слушал, как растёт за карандашом число, и считал вместе с ним, по привычке последних дней; на этом счёте я засыпал и просыпался. А кого мы не довели, тех тоже когда-то прогнали вот так, по головам, мимо такого же писаря с послюнявленным карандашом. У каждого была своя графа. Теперь пустая. Туда же, в ведомость, ушёл и трофейный германец: пулемёт чужого образца велели сдать на сборный пункт — не по табелю, да и лент к нему не напасёшься. Зотов отдавал молча, только погладил на прощанье кожух — как чужую, но честно отслужившую лошадь.

Единственное, что приняли у нас сразу и без бумаг, — раненых: подкатили санитарные двуколки, фельдшер с помощником пошёл вдоль волокуш, и наших тяжёлых, одного за другим, перегрузили и увезли к лазаретным палаткам. Я глядел им вслед и поймал себя на том, что жаль отдавать их даже лазарету: покуда они были при нас, за них отвечал я.

За полем открывался сборный пункт. Не лагерь, не бивак, а громадная растерянная толчея разбитой армии: сотни и сотни таких же выходцев из мешка сидели и лежали на вытоптанной траве, безоружные и с оружием, целыми командами и поодиночке. Над всем этим стоял ровный звук — не говор даже, а общее усталое бормотание, перебиваемое окриками, чьим-то плачем, конским ржанием и матерной руганью обозных. У одного костра пехотинцы без сапог сушили над огнём чёрные от болота портянки; рядом артиллерист в одном погоне баюкал на коленях руку и тихо, без слёз, раскачивался; чуть дальше унтер сортировал свалку винтовок — годные в одну кучу, с погнутыми штыками и сорванными затворами в другую, — и эта вторая куча росла быстрее. Неделю назад я видел эту армию стройной, идущей колоннами под оркестр. Теперь её снесли сюда и вывалили на траву, и разбирать её — на годное и негодное, на своих и чужих — выпало горстке тыловых чинов, у которых на лицах было написано, что они и сами не рады такой работе.

Так начался для нас не отдых, а разбор.

* * *

Старший явился через добрый час — штабс-капитан, нестарый ещё, с кожаной папкой под мышкой и красными от бессонницы веками: видно, разбирал он эту человеческую кучу с самого утра и сам уже сатанел от неё. Он смерил меня взглядом, обвёл глазами сидящих позади людей, чуть поморщился и приступил к дознанию, не предложив мне ни сесть, ни отдышаться.

— Прапорщик Северцев, стало быть. — Он раскрыл папку на колене подсевшего писаря, обмакнул карандаш и уставился на меня поверх листа тем особым взглядом, каким смотрят на просителя. — Извольте по порядку. Какого полка, какой роты, с какого числа в строю?

Я назвал — полк, роту, число, всё как есть, ровным докладным голосом, без единой лишней ноты. С этой породой говоришь её языком, языком формуляра, иначе не услышат вовсе. Он записал, сверился со своей расчерченной ведомостью, повёл по ней карандашом и нашёл, что искал, — и нашёл не в мою пользу.

— Полк ваш, по сведениям, числится в окружении и разбит. — Он повёл карандашом по своей строке, медленно, будто пробуя на вес каждое слово, прежде чем выговорить следующее. — Знамя не вынесено, командир убит, штаб рассеян. А вы, выходит, оттуда вышли. Целым вышли. Как же это вам удалось, любезный, там, где не удалось людям постарше вас чином и опытом?

Он не спрашивал. Он подводил меня под заранее готовый ответ, и теперь оставалось говорить так, чтобы не дать этому ответу ни единого торчащего края, за который ухватиться.

— Прорвались ночью, господин штабс-капитан, малыми группами, через слабое место в немецком заслоне, — ответил я. — Часть людей довёл. Многих не довёл. Ничего хитрого тут нет — где было жиже, там и просочились. Германец у той щели чина не спрашивал; ему было всё едино, кого выпустить.

— «Где было жиже», — повторил он за мной, и карандаш заскрипел, заторопился, занося мои слова в графу. В бумаге они улягутся не так, как сказаны, — это я понимал. — Хорошо. А теперь объясните мне другое, и объясните толково. Как это вышло, прапорщик, что вы — младший офицерский чин, прошу заметить, самый что ни на есть младший, — командуете тремя сотнями нижних чинов, да ещё и сборных, из разных полков и команд? По какому праву? По чьему приказу? Где предписание?

Вот оно. Этот вопрос я ждал ещё в лесу и заранее перебирал ответы — а он всё равно резанул, едва прозвучал. Триста живых за моей спиной для него весили меньше, чем одна бумажка с подписью. Знать бы загодя, что в этой войне главный калибр — не германская гаубица, а вот этот огрызок химического карандаша, — я бы его берёг пуще нагана.

Солнце стояло уже высоко, било в затылок, и под коленями у меня всё мелко подрагивало от трёх бессонных суток — ноги просились сесть. Я не сел. Сесть без приказа перед таким — значило сдать половину дела ещё до слов.

— Командиры выбыли, господин штабс-капитан, — ответил я ровно, не давая ему уловить ни дерзости, ни оправдания, одни голые проверяемые факты. — Полк рассыпался под охватом за двое суток. Старших офицеров в нашей части не осталось — кто убит, кто отрезан, кто пропал. Командир роты, капитан Брусникин, будучи смертельно ранен, передал мне командование ротой при свидетелях, и свидетели эти живы и стоят за моей спиной. Прочие пристали к нам в лесу сами, поодиночке и группами, потому что шли на того, кто вёл, а вёл я. Кто-то должен был вести, иначе все легли бы в болоте. Я повёл.

— То есть приказа свыше у вас не было, — подытожил он, и в голосе его зазвенело почти удовлетворение, будто он наконец поймал меня на том самом. — Назначения от вышестоящего штаба не было. Вы приняли командование над тремя сотнями нижних чинов самовольно, по собственному разумению. Так и запишем.

— По необходимости, господин штабс-капитан. — Я не дал ему дописать, перебил на полуслове, потому что слово «самовольно» в бумаге стоило бы мне дорого. — Капитан Брусникин передал роту при свидетелях, это не самоуправство, это исполнение воли умирающего командира. А что до приставших —