Этот артефакт напитывает энергией стены. Именно он делает замок магическим объектом. Но он повреждён. Если рабочие полезут в кладку и заденут каналы, которые проходят внутри стен, сердце ответит выбросом. Тем, кто не несёт кровь рода, будет очень плохо. В восемьдесят пятом рабочий Льва пробил стену в северном крыле и попал в канал. Его отбросило на три метра, сломало руку и рёбра. Бригада разбежалась в тот же день, и больше Лев людей сюда не приводил. Чинил всё сам.

Я перевёл взгляд со шкатулки на полицмейстера. Генрих Карлович стоял так, как стоят возле гроба.

— Лев называл его Сердцем замка, — проговорил он тихо.

— Сердце замка, — повторил я и поднял крышку.

Она пошла легко, без скрипа. Внутри, на тёмно-синей бархатной подкладке, выцветшей по краям, лежало сердце. Каменное, размером с мой кулак, из того же белого камня, что и постамент. Поверхность его покрывали трещины, мелкие и крупные, и из них сочился тусклый голубоватый свет.

Свет мерно бился. Я смотрел на него секунды три, прежде чем понял, что ритм мне знаком: он совпадал с моим собственным пульсом.

Обнаружен родовой артефакт: Сердце замка Хорбрунг.

Состояние: критическое. Целостность: 14%.

Функция: поддержание магической инфраструктуры объекта.

Требуется починка.

Возможности дара «Укрепление»: достаточны для частичной починки.

Предупреждение: возможны побочные эффекты. На данном этапе предугадать их невозможно.

Без починки магическая составляющая объекта начнёт необратимо разрушаться через 58 дней.

Пятьдесят восемь дней на бумаге. В жизни меньше: ремонт западной башни заденет каналы в стенах задолго до этого срока, и первый же перфоратор устроит повторение восемьдесят пятого года. Бригаду я по завещанию обязан запустить в ближайшие недели, деньги на возврат аванса горят своим счётом, и оба таймера сходились в одну точку: чинить сердце надо раньше, чем в кладку полезет живой человек без крови рода.

— Лев его чинил? — спросил я.

— Дважды, — Генрих Карлович шагнул ближе к постаменту. — Оба раза терял сознание на несколько часов. Потом неделю не мог пользоваться даром. Зато после починки сердце работало стабильно, каналы в стенах никого не трогали даже при ремонте. Хватало на десятилетия.

— С каких процентов он поднимал?

— В первый раз, кажется, с двадцати. Во второй с десяти. Поднимал всегда до пятидесяти, так говорил он сам. А он сверялся с особым артефактом, который показывал ему состояние замка. У вас ведь он тоже есть.

— Система «Хранитель».

— Она самая, — полицмейстер качнул бакенбардами. — Она передаётся по наследству вместе с кровью, от хранителя к хранителю. И дар у Льва был ваш, то же самое Укрепление. Только замок при нём спал, фон его Лев брать не мог, тянул всё из себя. Вы в других условиях, Виктор Александрович. Пробуждённый замок делится силой с хранителем, и расти вы будете быстрее, чем рос он.

Я переваривал это молча. Та же Система, тот же дар, та же кровь. Разница между нами со Львом сводилась к одному слову.

— Почему замок пробудился только со мной? Лев прожил здесь шестьдесят лет.

Призраки переглянулись. Пауза вышла длинной, и заполнять её никто не спешил.

— Мы не знаем, — призналась наконец Эльза. — Может, копилась энергия, и её попросту не хватало. А может, сыграли роль намерения. Лев берёг замок. Вы пришли его отстроить. Для старых стен это разные вещи.

«А может, замок понял, кто тут всех кормит, — вставил Тихон из своего круга. — Я вот понял за один вечер».

Ответ был из тех, что порождают три новых вопроса, и все три я сложил в ведомость, к висящим хвостам.

Расклад на столе лежал простой: без починки нельзя запускать бригаду, без бригады завещание отберёт у меня замок. Про то, что случится с личным составом при сносе, мне уже рассказывали на планёрке, и повторения этой лекции не требовалось.

— Я могу починить его. Сейчас.

Слова легли в тишину, и тишина эта была плотнее той, что стояла на планёрке. За тридцать лет я подписывал акты на объекты, где ошибка стоила бы людям жизни, и рука не дрожала. Здесь акт подписывался на самого себя, и разница ощущалась, врать не буду.

— Виктор, может быть, не стоит торопиться? — Эльза подплыла и положила призрачную ладонь мне на локоть. Сквозь свитер прошёл лёгкий холодок. — Вы только стали хозяином. Мы можем найти специалиста, проконсультироваться…

— Специалист у нас уже был. Продержался на объекте сорок пять секунд, — напомнил я. — Очередь из желающих ехать в этот замок я пока не наблюдаю.

Генрих Карлович выпрямился, и на его лице что-то сдвинулось. Хмыканья не последовало, уклончивой формулировки тоже. Полицмейстер молча пересматривал какой-то свой протокол на мой счёт, это читалось по лицу.

— Есть ещё одно обстоятельство, — начал Генрих Карлович и замолчал. Пауза тянулась, бакенбарды шевельнулись, и формулировку он проглотил, впервые на моей памяти. — Впрочем, неважно. Лев перед починкой отсылал всех из хранилища. Позвольте совет из протокола: сделайте так же.

— Отойдите, — согласился я. — Все. И живые, и мёртвые.

Тихон отступил к колонне, недовольно дёрнув хвостом. Эльза отплыла следом. Генрих Карлович остался у постамента по стойке смирно.

— Так, Генрих Карлович. Отойдите.

— Я остаюсь. На случай, если что-то пойдёт не так. Я знаю этот артефакт лучше остальных. Для меня можно сделать исключение.

Спорить с мёртвым о технике безопасности было занятием странным: убить его повторно всё равно бы не вышло. Я кивнул и повернулся к шкатулке.

Правая ладонь легла на камень.

Сердце было тёплым. Трещины под пальцами ощущались так же, как я чувствовал их в стенах замка: каждая тянула, ныла и просилась закрыться, только здесь их были десятки разом, и хор этот гудел под кожей.

Я активировал дар.

Тепло хлынуло из ладони в камень. С подоконником днём это не имело ничего общего: там я отдавал силу сам, порциями, а здесь артефакт тянул её из меня потоком, ровным, мощным. Ладонь налилась светом, кожу жгло всё сильнее, и я сжал зубы, чтобы не отдёрнуть руку.

Система замигала, выбрасывая строки одну за другой.

Починка: 16%… 19%… 22%…

Расход энергии дара: высокий.

Состояние носителя: допустимое.

Двадцать пять. Двадцать восемь.

Трещины под пальцами смыкались одна за другой, и каждую я слышал кожей. Перед глазами поплыли пятна, колени задрожали, в висках застучало на два счёта быстрее сердца, моего собственного, живого.

Тело требовало убрать руку. Но