видом истицы, которая не покинет присутствие без решения по делу, и я понял, что пункты плана подождут.

— Идёмте, — вздохнул я. — Посмотрим на забастовку.

Библиотека занимала угловую комнату на втором этаже, и внутри я оказался впервые. Стеллажи из тёмного дуба шли от пола до потолка по всем четырём стенам, к верхним полкам вела лестница на латунных полозьях, и корешки стояли плотно, сотнями, тиснёные, потёртые, разных веков.

У окна расположился стол с зелёным сукном, а над камином висел портрет: мундир, бакенбарды, знакомый взгляд поверх голов. Живопись была не льстивой, художник честно передал и стойку, и характер.

Профессиональная часть меня тем временем провела собственный осмотр, и результаты ей не понравились. Окно без ставней, солнце бьёт прямо на корешки восточного стеллажа, выцветание уже пошло. Сырость от наружной стены, перепады температур, ни о каком режиме хранения здесь не слышали века три. Ведомость пополнилась строкой «библиотека: шторы, увлажнение, перестановка», и строка эта встала в очередь без приоритета, зато с чистой совестью.

Сам оригинал стоял под собственным портретом, скрестив руки, и всем видом изображал крепость в осаде.

Альбина вошла и забыла, зачем пришла. Она двинулась вдоль стеллажей, наклоняя голову набок, к корешкам, и пальцы её шевелились над переплётами, не касаясь, как над клавиатурой.

— Виктор Александрович, — прошептала она. — Тут же… Вот это вот телячья кожа, восемнадцатый век самое позднее. А вон то вообще инкунабула, наверное, я такие только на фотографиях… Тут целое состояние стоит. На полках. Просто так.

Ряд корешков на средней полке я оценил и сам, по-своему: за иные из них аукционные дома дерутся годами, и один такой том закрывал бы мне вопрос с авансом целиком. Актив стоял на полках без охраны, без описи для страховой и без климат-контроля, и по всем трём пунктам у меня зачесались руки.

— Эти книги собирали шесть поколений! — Генрих Карлович отделился от камина, и голос его лязгнул, как затвор. — Каталог вёл лично я, сорок лет при жизни и двести после. И если кто-то полагает, что их можно снести на аукцион ради каких-то лесов и растворов…

— Никто ничего не сносит, — сказал я. — Книги я трогать не собираюсь.

Пока что.

Ряд на средней полке выглядел на очень серьёзные деньги, и вычёркивать целый актив из баланса навсегда не станет ни один нормальный управляющий. Генрих Карлович сощурился так, будто расслышал невысказанное.

— Тогда, — он перевёл дух, — прошу занести в протокол моё требование. Мне нужны условия для работы. Уединение. Я двести лет не имел возможности побыть в этой комнате один!

— Один? — Эльза всплеснула руками, чашка описала опасную дугу. — Да мы тебе не мешаем!

— Не мешаете⁈ — бакенбарды встопорщились до предела. — Вы стоите у меня за спиной! Все! Каждый вечер! Я открываю том, и через минуту за плечом собирается очередь! Одни дочитывают разворот первыми и требуют листать, другие не успели и требуют не листать, третьи громко не согласны с автором! Кто-то дышит мне в затылок, притом что дышать здесь не умеет никто! А репертуар⁈ Я двести лет хочу дочитать трактат о римском праве, и двести лет мне заказывают романы! С продолжением! Я не читатель в этом доме, я аппарат для перелистывания при общественной читальне!

Я слушал и вёл счёт. За спиной у него собиралась очередь, которая была заметно длиннее двух знакомых мне призраков. Мартин к пристройке привязан, Конрад с книгой у меня не вязался никак. Выходило, что читающего населения в замке хватало, и на глаза мне оно пока не показывалось.

— Понял вас, — сказал я. — Предлагаю режим. Ночь ваша: с полуночи до утра библиотека закрыта для всех, кроме вас. Вы же в темноте видите как днём?

— Разумеется, — с достоинством подтвердил полицмейстер.

— Вот и уединение. А днём библиотека общая, и страницы вы переворачиваете всем желающим.

— Позвольте! Это половинчатое решение! Днём здесь будет то же столпотворение, а я…

— А вы будете знать, что в полночь оно закончится. Согласитесь, это меняет отношение к столпотворению.

— Не соглашусь. Я требую как минимум два выходных дня в неделю, полностью свободных от посетителей, а также права отказывать в перелистывании литературы, которую я считаю…

— Генрих Карлович, — я выдержал паузу. — Вы видели мою спальню. Точнее, видели, что в неё теперь нельзя. Мне ничего не мешает обезопасить эту комнату тем же способом. Целиком.

Тишина встала такая, что стало слышно, как за окном возится в жёлобе птица. Полицмейстер смотрел на меня, и по лицу его проходили все стадии протокольной борьбы: возражение, поиск формулировки, оценка последствий. Остаться навсегда по ту сторону контура от собственных книг: такую цену за уединение не потянул бы и он.

— Ночь, — сказал он наконец, с достоинством капитулирующего гарнизона. — С полуночи до утра. И попрошу занести в протокол, что решение принято под давлением.

— Заносите. Печать поставим позже. И передайте бастующим: библиотека открыта, поиски возобновляются немедленно.

— К полудню весь состав будет в стенах, — пообещала Эльза с мстительной ноткой в сторону камина.

«Мудро, начальник, — Тихон сидел на пороге библиотеки и в саму комнату не заходил, храня нейтралитет. — Я в эту читальню не ходок, у меня ночами смены. Но скандалы отсюда слышно до кухни, а они мешают пищеварению».

— Ну вот и славно! — Эльза просияла и от избытка чувств чуть не выронила чашку в направлении инкунабул. — Виктор, вы прирождённый дипломат. Лев решал наши споры полвека, а вы укладываетесь до обеда.

— У Льва похоже не было моего опыта планёрок.

Мы спустились обратно на кухню. Альбина оглядывалась на дверь библиотеки до самой лестницы.

На кухне Тихон уже занял место на подоконнике, в солнечном пятне, и умывался с обстоятельностью существа, у которого до ночной смены целый свободный день. Я налил себе воды из привезенного из дома чайника и сел напротив Альбины.

— Так, — она решительно открыла блокнот и занесла ручку. — Виктор Александрович, мы остановились на планах. Вы хотели что-то сказать.

— Да, — сказал я. — Планы. Сегодня нам предстоят поиски клада.

Глава 20

Ступени уходили вниз крутым винтом, и фонарь выхватывал их по три за раз.

— Двадцать шесть, двадцать семь, — считала Альбина у