и залив; километр за километром с рокотом проносятся мимо, и воздух вокруг становится свежее и прохладнее. Наконец последний вираж – ты не провел в пути и полутора часов, – и вершина достигнута; вдоль дороги стоят маленькие симпатичные домики, между которыми проложен канал, и ты уже в курортном городке, в летней резиденции, которая, впрочем, производит немного архаичное впечатление: красные мостики да горстка старомодных особняков. Как ни странно, чем-то это местечко напоминает провинциальный немецкий городок. И знаете что? Вы не ошибаетесь. Много десятилетий назад император разрешил здесь селиться немецким иммигрантам, и те построили домики в привычном для себя стиле: дали им немецкие названия, а в хорошеньких садиках, как на родине, высадили пеларгонии. Сам императорский дворец напоминает имение немецкого князька, какой-то милой ворожбой перенесенное на бразильскую гору; всё здесь хорошенькое и трогательное, и только в последние годы новопостроенные виллы придали городку более претенциозный вид. Нынче в Петрополисе тесновато – и людям, и домам; улицы, изначально предназначенные только для тяжелых, неповоротливых колясок, кишат автомобилями; суета Рио постепенно заползает и на гору. Но прелесть этого места всерьез ничем не испортишь, так как сама природа здесь прелестна: горы не дыбятся утесами, а отступают плавными волнами, и повсюду – настоящий город-сад – пестреют и пылают цветы. Днем столбик термометра неумолимо ползет вверх, а вот по ночам, в отличие от Рио, здесь свежо и совсем не душно; это еще не тот крепкий, насыщенный озоном воздух, который мы обычно ассоциируем с горными районами, но уже прохлада и чистота, наполненная ароматным дыханием лесов и цветов.

Тем, кто ищет настоящих горных пейзажей, нужно двигаться дальше – в Терезополис, который находится на несколько сотен метров выше; ощущение при этом такое, будто попадаешь из австрийских гор в швейцарские. Пики здесь острее и суровее, леса – темнее, а склоны обрывистее; с одного из выступов открывается панорамный вид на окрестности вплоть до самого Рио, даже голова начинает кружиться. Если в Петрополисе виллы расположены вплотную друг к другу, как на курорте, то здесь они стоят в зеленых кущах разрозненно, словно крестьянские дворы. В этих местах и во Фрибургу, городе швейцарского происхождения, впервые видишь альпийский пейзаж европейского образца, и именно европейцы – такая уж у них причуда – здесь в основном и летуют (если можно образовать такой антоним к слову «зимуют»), в то время как бразильское общество традиционно предпочитает Петрополис.

Итак, друзья спрашивают, что я решил. А я решил остаться в Рио. Я хотел провести там лето, потому что города и страны познаются только в своих крайностях; нельзя понять Россию, если не видел ее под снегом, нельзя понять Лондон, если не видел его в тумане. И об этом решении я не жалею. Летом в Рио очень жарко: поневоле начинаешь верить, что в особо знойные дни здесь можно варить сырые яйца прямо на асфальте; но, как по мне, Нью-Йорк, когда от улиц поднимается пар и дома превращаются в печки, еще хуже. Единственное, что делает лето в Рио тягостным, это его длительность – три или, по сути, даже четыре месяца. Днем жару переносить легко, поскольку это, если можно так выразиться, жара красивая, полная, чистая, с пекущим солнцем и безоблачным небом, которое сияет над заливом и доводит все краски, и без того ослепительные, до фортиссимо: если ты не видел белизны здешних домов, по которым лупят солнечные лучи, не видел малахитовой зелени пальм и синевы летнего моря, то знаешь эти цвета лишь в приглушенном, разбавленном, размягченном виде. Гнетущую жару облегчает сама природа. Каждые пару часов с какой-то совершенно не бразильской пунктуальностью с моря начинает дуть освежающий бриз, и если тебе не нужно в центр города, куда этот благодатный сквозняк не дотягивает, то можно с большим удовольствием прогуляться по пляжу: главное – не торопиться. Труднее приходится по ночам, когда бриз стихает и влажный, плотный, насыщенный воздух, кажется, липнет к коже, открывая все поры. Но в целом удушливые дни длятся недолго, и их череду резко обрывает гроза – настоящий тропический ливень, мощь которого весьма убедительно описал Джозеф Конрад. Это не просто дождь, который льет сверху, – такое ощущение, что всё небо, словно перевернутая бочка, внезапно обрушивается на землю. Молнии тут – не голубые прожилки в небе, как у нас, а белые вспышки, и от грома, который за ними следует, сотрясаются дома. Какая-нибудь четверть часа – и улицы затоплены на метр, движение останавливается, никто не рискует выходить на улицу. А еще через четверть часа небо вновь сияет невинной голубизной, будто уже и не помнит о своем недавнем припадке; свет резко и ясно пронизывает очистившийся воздух, и ты вдыхаешь его с удивлением и облегчением, как после взрыва, в котором чудом уцелел. А потом снова день за днем палящее солнце, безоблачный горизонт – так проходит лето в Рио.

In summa: жить можно. И два миллиона человек вполне себе живут, без жалоб и даже с удовольствием. Они просто приспосабливаются. Облачаются в льняную одежду, так что город сияет белизной, как будто в нем проходит нескончаемый военно-морской парад; кроме того, с ноября Рио превращается в один большой пляж: в двух-трех улицах от побережья – а побережье здесь почти всюду – сплошь люди в плавках и купальниках, раз или два в день сбегающие на море, чтобы быстренько освежиться. В пять утра, прежде чем позавтракать и отправиться на работу, на пляж уже устремляются первые купальщики, и так продолжается до глубокой ночи; бывают дни, когда через одну только Копакабану проходит сто тысяч человек. Считать, что жителей Рио, cariocas, лето тяготит и иссушает, – большое заблуждение; напротив, кажется, что вся эта жара в них аккумулируется, превращаясь в заряд энергии, который вдруг прорывается в виде ежегодного карнавала. Карнавал в Рио, как известно, представляет собой всплеск жизнерадостного, необузданного разгула, который необычаен для нашего изрядно помрачневшего за последние годы мира. Уже за несколько месяцев до него люди начинают копить и репетировать, так как каждый карнавал – это новые песни и танцы. А поскольку праздник носит демократический характер – вспышка страстей, высшее проявление народного темперамента, – эти песни уже заранее поют везде, чтобы все могли подхватить: их можно услышать в казино, в ресторанах, по радио, по граммофону и в негритянских хижинах. На всех площадках идут репетиции и приготовления к грандиозному параду коллективной радости. Наконец календарь дает отмашку; все магазины на три дня закрываются, и город словно впадает