поклеили обои, а Карен нашила занавесок из совсем простой ткани в мелкий цветочек, но это придало домику много уюта.

Комната в амбаре всего одна. Окна, врезанные хозяином во время ремонта, ярко освещают три составленные в ряд кровати.

Элизабет опускает сумку на пол и присаживается на краешек одной из них, невольно вспоминая свои детские годы в крошечной комнате общежития.

Что ж, было весело. И здесь обязательно будет, решает она.

В кармане пальто хрустит больничный бланк лечебницы «Хепн», замысловато сложенный в виде розы. Она достает свой подарок, аккуратно проводит пальцами по бумажным лепесткам. На дне ее сумки тяжелым грузом лежит письмо.

Мия сказала тогда, что у Уильяма была запланирована операция на понедельник и они непременно бы с ним встретились, но доктор Джонас решил ее перенести.

Уильяма прооперировали утром на двенадцатый день, а поздно вечером тринадцатого дня машина увезла его в Рейкьявик, чтобы он улетел в Лондон, а после вернулся в Уоррингтон. Наверное, Виктория Кросби потратила на билет целое состояние, чтобы ее сын так скоро попал домой.

Элизабет в который раз вскрывает белоснежный конверт, чтобы снова прочесть предложения, которые, кажется, успела выучить наизусть.

Здравствуй, Эмма.

Если ты читаешь это письмо, значит, я так и не смог дождаться тебя на нашей лавочке на центральной аллее. Мне очень жаль, что мы не встретились до моего отъезда.

Я надеюсь, что ты в порядке. Не могу найти причины, почему ты могла бы просто пропасть. Надеюсь, что ничем не обидел тебя.

Я не говорил тебе, но Джонас назначил мне операцию в день нашей первой встречи. Я жутко нервничал все эти полторы недели, и только ты помогла мне с этим справиться, хоть и не догадывалась об этом.

Я излечился, представляешь? В письме не объяснить, что я почувствовал, когда открыл глаза и снова увидел солнечный свет. Знаешь, это странно, но я подумал, что в этот момент хотел бы держать тебя за руку.

Ты дала мне понять, что не хочешь продолжать общение вне стен лечебницы, я все понимаю. Но… быть может, этот последний вечер что-то изменил?

Я не рассчитываю на большее, только надеюсь, что однажды, в какой-то из дней, ты вспомнишь обо мне и позвонишь. Я буду рад в любое время. Я хотел бы еще хоть раз услышать твой голос.

Прости за небрежный почерк, у меня давно не было практики, а водитель уже ждет, чтобы отвезти меня в аэропорт. Мой домашний адрес и телефон ты найдешь на обратной стороне.

Я обязательно когда-нибудь прилечу в Австралию, чтобы своими глазами увидеть все, о чем ты рассказывала мне.

Твой Уильям.

Подпись зачеркнута не до конца, поэтому Элизабет все еще может видеть очертания заглавной буквы вначале и штрих над последней в конце. Она проводит пальцами по этим символам, гадая, что он имел в виду.

Не хотел показаться слишком самонадеянным? Или сентиментальным? Или написал это не подумав, в спешке сборов?

Она собирает непослушные волосы в тугой хвост и скидывает одежду, которая успела испачкаться в дороге.

Элизабет решила все еще тогда, в Вике. Решила, что расскажет Уильяму правду, смело выложит карты на стол.

Вот только тогда он еще был слепым, а теперь может видеть. Он уже несколько дней как дома, в своем прежнем окружении, в которое Элизабет никогда не вписывалась. С приездом в Уоррингтон она потеряла всякую решимость.

Семья Уильяма живет за городом в большом поместье, которое выкупил еще его дедушка. Появляться на их пороге донельзя самонадеянно – она даже не помышляет об этом. И чем больше Элизабет думает, как же ей рассказать обо всем Уильяму, тем больше убеждает саму себя, что это практически невозможно.

На заднем дворе слышны детские крики, смех и громкие веселые разговоры взрослых.

Она надевает свои единственные джинсы, натягивает свитер, который не мешало бы починить, и складывает бумажный цветок вместе с письмом в самый дальний ящик своей прикроватной тумбы до лучших времен, хоть и не знает, наступят ли они когда-нибудь.

Казалось бы, это только начало. Уильям сумел вылечиться. Он здесь, дома, а не где-то на другом краю земли у подножия ледника Ва́тнайёкюдль. До него рукой подать – только несколько кварталов, десяток поворотов, каких-то двадцать минут езды на машине.

Но отчего-то ей кажется, что сейчас Уильям далек от нее как никогда раньше, и дело здесь вовсе не в расстоянии.

Она хлопает себя по бедрам и встряхивает головой. Натягивает на лицо одну из своих самых доброжелательных улыбок. В последний раз оглядывается на сокровища, запертые в ее прикроватной тумбе, и выходит за дверь.

Пора возвращаться к реальной жизни.

Тому Стивенсону пять лет. У него каштановые волосы и такие оттопыренные уши, каких Элизабет не встречала еще ни разу в жизни.

Лизе четыре года, и она сущий ангел по сравнению с братом.

Еще есть двойняшки Филипп и Чарльз семи лет, названные их матерью в честь членов королевской семьи, хотя их поведение даже с большой натяжкой сложно назвать аристократическим.

Самой старшей, Хлое, десять. Она не вступает в перепалки с младшими братьями и сестрой, считая себя выше этого. И в любое время ее можно найти на веранде дома с книгой в руках. Она чем-то напоминает Элизабет ее саму в детстве.

– Ох, это вовсе не обязательно! – восклицает Карен, но Элизабет не может не заметить на ее лице тень облегчения оттого, что она хоть ненадолго сможет остаться в одиночестве. – Прогуляйся по городу, ты ведь так давно не была дома, отдохни. Теренс рассказывал, как много ты работала в последние месяцы.

У Карен по-птичьи худые руки и немного крючковатый нос, что придает ей только большую схожесть со скворцом или воробьем. А на ее голове вот уже много лет одна и та же прическа – уложенные в кудри волосы, изобретательно подколотые десятком шпилек. Элизабет всегда втайне восхищалась этой способностью уделять время себе, учитывая, что у Карен пятеро детей.

– Мне совсем не сложно, Карен, – уверяет Элизабет. – Тем более мы можем прогуляться все вместе. Погода сегодня отличная, и я слышала, что на углу Лонг-лэйн и Уинвик открыли новое кафе-мороженое, так что…

Она не успевает договорить – дети обступают ее со всех сторон и начинают неистово визжать, словно голодные маленькие чайки.

– Мороженое! – вскрикивает Том.

– Идем гулять! – подхватывает Филипп.

– Ты сама напросилась, – качает головой Карен, а Элизабет только смеется в ответ. – Так, а теперь внимательно слушайте меня.

Она зашнуровывает ботинки,