Африки – его скитания по миру чудесно описал Генрих Эдуард Якоб, – плантации находились на побережье. Долины в окрестностях Сантуса и некоторые из великолепных парков Тижуки, расположенные непосредственно рядом с Рио-де-Жанейро, не одно столетие служили кофейными плантациями; мешки с кофе доставлялись на спинах рабов прямиком с полей к кораблям. Но прошли десятки и сотни лет, и земля, взрастив и напитав миллиарды и миллиарды этих волшебных бобов, стала уставать: зерна уменьшились в размере, утратили крепость и аромат. Продолжительность жизни такого кустарника на одной и той же почве – восемьдесят лет, почти как у человека. Поэтому плантации постепенно стали отодвигаться от побережья, благо невостребованной земли в Бразилии всегда было полно: из Сантуса в Сан-Паулу, где красная, могучая почва давала в четыре раза больше урожая, чем в Рио, а потом в Кампинас – всё глубже, и глубже, и глубже. Итак, – вслед за кофе, туда, где теперь его вотчина! Двенадцатичасовой ночной переезд из Рио-де-Жанейро в Сан-Паулу, а оттуда еще три часа до Кампинаса – старинной колонии иезуитов; теперь достаточно автомобиля, чтобы попасть в самое сердце кофейной страны и оказаться на фазенде.

Фазенда, гасиенда – откуда нам так знакомы эти слова? Почему они дышат романтикой и кажутся родными, почему пробуждают давно забытые чувства, которые с новой силой будоражат душу? Ах да, конечно: ничто так не запечатлевается в памяти, как книги, которые ты запоем читал в мальчишеские годы; сколько раз я силой детского воображения видел как наяву бразильские или аргентинские фазенды и гасиенды, описанные в романах Герштеккера и Силсфилда – эти небольшие поместья, затерянные в диких тропиках или бескрайних пампасах, эту экзотическую глушь, где на каждом шагу подстерегают опасности и невероятные приключения! Как я мечтал однажды туда попасть! И вот я здесь, пусть и не скачу на горячем мустанге, а плавно подкатываюсь на автомобиле; миновав увитые цветами ворота, я оказываюсь во дворе и вижу ее, фазенду, именно такой, как на старинных гравюрах и в давно исчезнувших детских книжках: приземистый одноэтажный дом среди необозримых владений, окруженный со всех сторон просторной, тенистой верандой. И смотрите-ка: неподалеку, вокруг маленькой квадратной площади, стоят дома рабочих; благодаря книгам я понимаю, что здесь жили – каких-нибудь лет пятьдесят назад – рабы, которые по вечерам садились на этой площади и затягивали печальные песни; возможно, кто-то из расхаживающих по двору седовласых негров, таких спокойных и умиротворенных, еще помнит эти безвозвратно ушедшие времена. Впрочем, едва ты переступаешь порог гостеприимного дома, часы снова показывают наше время; конечно, здесь еще можно увидеть старинные потолочные панели, изысканную антикварную мебель из прочной, дорогой жакарандовой древесины, серебряные плошки и домашние алтари португальской эпохи – всё это почтительно оберегается, однако былой уединенности уже нет. В хозяйстве еще не используется техника, позволяющая обойтись без человека: так же, как и сотни лет назад, работники собирают ягоды с кустов вручную и, возможно, поют в такт монотонным движениям те же монотонные песни, которые некогда пели черные рабы. Затем бобы, словно песок, ссыпают на повозки и грузовики и доставляют на фазенду, где с королем кофе производят все положенные церемонии: тщательно промывают и высушивают на палящем солнце, после чего с помощью грохотов отделяют скорлупу от ядрышек и очищенные, промытые зерна через специальные желоба и сита фасуют в мешки.

На этом работа завершена (или так только кажется). Ничего романтического в процессе обработки нет: примерно так же вынимают из стручков и сушат горох; лишь одно удивляло меня, когда я наблюдал все эти процедуры на поле, на фазенде и на заводе, – полное отсутствие какого бы то ни было запаха. Я-то думал, что, проходя через кофейную плантацию, где растут тысячи кустов, буду полной грудью вдыхать тонкий аромат самого благоуханного из всех напитков, – аромат, который окутывает и пронизывает бескрайние зеленые насаждения, аромат, подобный тому, что чувствуется на пашне и на лесосеке. Но удивительное дело: кофе безмолвствует и упрямо прячет свой запах в сердцевине зерна. Все эти таинственные соли, масла и ингредиенты, которые при обжарке раскрываются так ярко и пряно, пока остаются совершенно мертвыми и немыми; на складе можно идти по щиколотку в кофейных бобах, и аромата почти нет, словно шагаешь по сухому песку. Если бы на фазенде тебе завязали глаза, ты бы ни за что не угадал, что лежит в свертках и тюках: хлопок, кофе или какао. Мечтавший о сладком дурманящем духе, я был отчасти разочарован, увидев, как тысячи мешков этих лакомых, терпких, будоражащих зерен навалены горами, безжизненные, бездушные и бесцветные, будто внутри не кофе, а цемент.

Второй сюрприз поджидал меня в Сантусе – крупнейшем грузовом порте Бразилии. Я наивно полагал, что после того, как кофе расфасован по мешкам, работа заканчивается. Но там, в просторных цехах, убедился: это только начало. Миру нужен не один и тот же кофе повсюду: где-то предпочитают крупные зерна, где-то – мелкие; подобным образом на аргентинских бойнях сортируют мясо в зависимости от предпочтений конкретной страны: жирное или постное, крупный рогатый скот или мелкий, – прямо на экспортных складах. В Сантусе, в этой гигантской раскаленной духовке у моря, кофе – до самого последнего зернышка – вновь высыпают из мешков. Получается огромная гора, которую засасывает специальная труба – самый страстный кофеман мира; масса превращается в поток и перемещается вверх и вниз по системе сит; постепенно крупные сорта отделяются от мелких, при этом коричневые женские руки ловко выхватывают с движущихся лент конвейера негодные, хилые зерна; таким образом кофе сортируется по качеству, и каждое кофейное племя унифицируют, присваивая ему название. Когда набирается пятьдесят килограммов одного сорта, специальная машина, автоматически всё взвесив и подсчитав, ссыпает зерна в мешок с номером и маркой качества; заполненный мешок в открытом виде движется по ленте дальше, и следующая машина зашивает его верхнюю часть. Только после этой многоступенчатой, сверхтехнологичной сортировки товар действительно готов к отгрузке и может отправляться на ждущих в порту кораблях во все уголки мира.

Но даже этот последний этап путешествия – со склада на корабль – представляет собой поразительное зрелище. Теперь это делается не так, как в былые времена, когда грузчики взваливали мешки на загорелые спины и по одному перетаскивали их по трапу на палубу. Нет здесь и привычных нам портовых кранов, которые легко, грациозно поворачиваются туда-сюда и переносят наваленные на пирсе товары в грузовой отсек корабля. В Сантусе к судну подгоняют по рельсам стальной мостик и регулируют его по высоте борта.