Кое-где она поднимается на тысячу, а то и на тысячу четыреста метров, к самым вершинам, и тогда перед тобой открывается панорама, которая по великолепию сравнима лишь со швейцарскими пейзажами: холмы накатывают сплошной чередой, напоминая застывшие гигантские волны, и кажется, что перед тобой еще один океан – бескрайний зеленый океан камня и леса. На высоте гудит ветер, могучий и благоуханный, и его глухой гул – единственный в этих уединенных уголках звук. Ни одного автомобиля не попадется на дороге, ни одной хижины за много часов пути; ни возделанного поля, ни колокольного звона, ни пения птиц – только эхо первого дня творения разносится над пустой, безжизненной вселенной, которая, кажется, еще никогда не встречалась с человеком. Тем не менее есть в этом безлюдном, прекрасном первозданном пейзаже что-то бередящее фантазию: невозможно отделаться от чувства, что в здешней земле, в камнях и реках скрыта какая-то тайна. Трещины в скалах испускают загадочное сияние, нет-нет да блеснет в разломе металл. Даже не зная ничего из книг и лекций, можно интуитивно понять по этому манящему блеску, что здешняя порода содержит руду – нетронутые и почти неисчислимые запасы. Сама дорога свидетельствует об этом: ее рассыпчатый глинистый грунт насыщен железом настолько, что даже после короткой поездки автомобиль покрыт мерцающим пурпурным налетом и напоминает огненную колесницу Ильи-пророка. Выдает тайну и река Вельяс, чьи тяжелые, обильные волны несут искристый песок: здесь скрыт сверкающий подземный мир, полный ценного кварца, и потребуются десятилетия, а возможно, и века, прежде чем эта сокровищница отворится, уступив людскому нетерпению. Но пока что ни стук лопат, ни рокот машин не нарушают здешнюю тишь; дорога идет то вверх, то вниз, пробираясь по каменистым уступам – и ты привыкаешь к этому величественному запустению настолько, что кажется, будто человеческие селения остались далеко внизу, в долинах, а здесь никто не живет и отродясь не жил.

И вдруг на повороте какой-то просверк, словно двойная белая молния: светлые шпили красивой, стройной церкви. И ты почти вздрагиваешь от внезапного вторжения человеческого создания в это суровое, строгое уединение. Но вот на соседнем холме мелькает вторая церковь, третья – такие же легкие, стройные, белоснежные. Это одиннадцать соборов, которые осеняли некогда могущественный город Вила-Рика, а теперь – маленький сонный городок Ору-Прету. Поначалу картина кажется нереальной: высокие, изящные башни горделиво и свободно возносятся к небу, в то время как под ними жмется что-то мелкое и смутное, какие-то позабытые, позаброшенные руины – город, словно принесенный сюда сказочной птицей грифом, город, который истек людьми, как кровью, обессилел и больше не смог подняться. Здесь ничего не меняется, в то время как в Рио-де-Жанейро и в Сан-Паулу каждый час строится новый дом и в целом по стране все темпы и масштабы, нарастая с тропической стремительностью, достигают поистине фантастических высот; на главной площади, где раньше находился дворец губернатора, повелевавшего более чем сотней тысяч человек, теперь мелькают лишь редкие тени прохожих, исчезающие в узких колдобистых проулках; лошаки, как в колониальные времена, бредут длинными вереницами, один за другим, навьюченные древесиной; в темной каморке сапожник шьет обувь при помощи того же вара, дратвы и инструментов, что и его далекий предок – раб или сын раба. У домов вид такой изнуренный, что кажется: они слеплены так тесно и плотно потому, что попросту рухнут, если не будут друг друга подпирать; стены, покрытые старой серой штукатуркой, облезли и сморщились, как старческие лица. Ты понимаешь: по этому кривому прелому булыжнику, в который и здесь, и в Мариане одеты улочки, идущие то вверх, то вниз, шагали пращуры этих людей – в такой же одежде, на ту же работу. Поздними вечерами даже возникает жутковатое ощущение, что это те же люди и есть, – а может, их призраки. Иногда кажется странным, что колокола церквей отсчитывают часы, – зачем, если время остановилось и не движется вперед? Сто лет или двести – здесь это всё равно что день. Например, проходишь мимо ряда сгоревших домов: ни крыш, ни стропил, одни опаленные стены, голые и полуразрушенные. Кажется, что пламя бушевало здесь неделю назад, от силы месяц, и люди просто не успели пока снести горелые развалины. Но потом выясняется: это те самые дома, которые в июле 1720 года сжег губернатор граф де Ассумар. За двести двадцать лет никто к ним и пальцем не притронулся: не восстановил и не снес. И в Ору-Прету, и в Мариане, и в Сабаре – всё остается так же, как было во времена золота и рабов. Время пронеслось над ними на невидимых крыльях, не коснувшись брошенных золотых городов.

Именно ощущение временного застоя сегодня придает покинутым городам-побратимам – Ору-Прету, Мариане, Сабаре, Конгоньяс-ду-Кампу и Сан-Жуан-дел-Рей – их уникальный шарм. Картину колониальной эпохи и культуры, которая в других местах выставлена лишь в музее за стеклом, здесь можно увидеть в обрамлении роскошной природы; зрелище поистине впечатляющее – больше нигде в Америке не найдешь ничего подобного, да еще в таком первозданном виде. Сегодня старинные города золотоискателей – бразильский аналог Толедо, Венеции, Зальцбурга, Эг-Морт – воплощенная история, к тому же памятник самобытной национальной культуры, потому что, как ни странно звучит, в этих захолустных селениях, которые в те времена не связывала с побережьем и остальным миром ни одна дорога, которые кишели дикими, неотесанными, жаждущими только золота и быстрого обогащения авантюристами, в короткий период их расцвета возникли весьма оригинальные формы искусства. Церкви и часовни этих пяти городов, созданные гильдией местных мастеров, входят в число самых необычных памятников колониального прошлого, какие только можно найти в Новом Свете, и их посещение стоит всех хлопот довольно непростого пути.

Сами по себе эти светлые ладные церкви, которые по-сестрински приветствуют друг друга с холмов Ору-Прету, Сабары, Конгоньяса и Марианы, не могут похвастаться ни новизной линий, ни какими-либо чертами традиционной, типично бразильской архитектуры. Все они построены в стиле так называемого иезуитского барокко, по чертежам, которые, вероятно, были привезены из Португалии; церкви Сан-Бенту и Сан-Франсиску в Рио-де-Жанейро значительно превосходят их по великолепию убранства, а соборы Баии – по возрасту и почтенности. Особую ценность и даже уникальность придает им то, как органично они вписаны в совершенно дикий ландшафт: это настоящее чудо, что такие прекрасные, изящные строения появились в местности, которая в те времена была полностью оторвана от цивилизованного мира. До сих пор толком никто не знает, как среди нагрянувшей сюда орды золотоискателей, авантюристов и рабов возникла небольшая гильдия местных мастеров и художников, которые