И пульт не найти – ну, похоже,

Смотреть мне покерный турнир среди мужиков, любящих девочек помоложе.

Ай, ой, да и пофиг.

Кому нужны житейские мудрости, самооценка и шутки,

Когда есть холодная пицца, велик, который

ты так и не подарил,

Несостоявшаяся поездка на озеро и новая

пассия в виде Дарлин,

Парочка напечатанных снимков и сотни

забытых подряд,

Он полный придурок, но все мне твердят:

«Этот придурок – твой, так-то, отец».

Вот это… родня!

Как это чудесно – время идет, детки растут,

Папину принцессу ждут там и тут.

Правдивый сюжет, вот только не наш,

Ведь мы – два черствых лузера, один из нас – алкаш.

Поговорить по душам? Нет, мы будем молчать,

Что есть, то есть, и этого не отнять,

И все, что нам остается, —

О говне вспоминать.

Кто там в новостях? Мой отец.

Кто толкает гитары за кассой?

Отец.

Кто год прожил в тачке после ссоры с Дарлин?

Ох, мой отец, отец, мой отец.

Депрессия и музыка – у нас ответ один.

Обожаю с ним зависать,

Даже если потом охота рыдать!

Это что же, моральная травма?

(Да уж конечно, она.)

И все воспоминания о нем – говно,

Но я с улыбкой думаю о них все равно,

С улыбкой – а может, пожалуй, и без.

Ох, папа, спасибо за травму.

Ну все, оставим его спать,

А то скоро опять идти бухать.

Ох, мой отец.

На самом деле таким образом я думала неофициально спросить, одобрит ли Роджер песни – но к тому моменту, как трек закончился, смысла спрашивать не осталось. Все равно он хохотал так, что не смог бы ответить.

34. По дороге в аэропорт

Мы ехали в аэропорт в молчании. Я держала за руку Эдди, ладонь которого лежала на рычаге переключения передач. Каждые несколько минут он отводил взгляд от дороги и спрашивал:

– Нервничаешь?

С рассветом мы пересекли мост Веррацано-Нарроуз, и по туманному синему небу расползлось рыжее зарево.

– Рассвет, – сказала я. – Как он рано, оказывается.

Эдди слабо улыбнулся.

– Уж точно не в восемь утра.

Он изо всех старался бодриться, и если бы я не была так близко знакома с языком его тела, если бы не запомнила каждое мимолетное выражение лица – может, я бы ему и поверила. И тогда, наверное, тоже смогла бы взять себя в руки.

Мы позавтракали в Бенсонхерсте – купили по сэндвичу во влажных обертках, ели и смотрели на просыпающийся город.

– Ты справишься, Дель, – сказал Эдди, глядя на проезжающие машины. – Вот она, твоя минута славы. Ты так долго к ней шла.

Я закусила губу, терзая ее, пока не ощутила вкус крови. «Вот она, моя минута славы».

Шанс, на который я молилась, ради которого убивалась. Ради которого репетировала, падала и взлетала. Последние десять лет я шла по жизни, оставляя за собой обломки панчлайнов и шуток, которые не зашли публике или не понравились мне самой. Мой собственный след из хлебных крошек, который вел в Эвергрин, на пляж.

Он стал неотделимой частью моей жизни, выпутывай – не получится. Какой материал ни возьми – там будет Эдди.

– Ты веришь в родственные души? – спросил он, сонно глядя на дорогу, чем вырвал меня из мыслей.

Я запила сэндвич горьким кофе.

– Не знаю. А что?

– Да так. – Он пожал плечами, укладывая ладонь мне на ногу и крепко сжимая. – Нам с тобой, казалось бы, только и верить.

Я скользнула пальцем по его ладони, обводя изгибы костяшек.

– Знаешь, что такое возвращение Сатурна?

Он покачал головой.

– Говорят, что под тридцать ты возвращаешься к самому себе – такому, какой ты есть на самом деле, – объяснила я. – Все мечты, за которыми ты гнался, жизнь, о которой мечтал, внезапно оказываются чужими, и приходится искать себя заново. И никуда от этого не деться. Не остановишься сам – вселенная вынудит. Возьмет и остановит на полном ходу. – Я проследила взглядом за женщиной, которая пересекала залитую солнцем улицу с тележкой яблок – каждое в своей упаковке. – Раньше я думала, что у меня только один путь.

– Какой? – спросил он.

– Уехать из Эвергрина. Доказать самой себе, что он мне не нужен.

Я ощутила на себе его взгляд, скользящий по щекам и шее к пальцам у него на ладони. Выдохнув, Эдди навалился всем своим немалым весом мне на плечо, зарылся лицом в шею.

– А что теперь? – спросил он, едва ощутимо касаясь кожи губами. Я растаяла под его прикосновениями, откинулась на спинку сиденья, положила голову ему на макушку.

Улыбнулась, хотя сердце ныло.

– Не знаю, но это не страшно. На этот раз давай обойдемся без обещаний. Я не хочу… испортить все, понимаешь? Хочу запомнить нас такими, какие мы есть сейчас.

– Ты права, – сказал он, переплетая наши пальцы и поднося ладони к своей груди. – Я люблю тебя.

35. Ванкувер, Канада

Софиты вспыхнули над сценой «Брэйнвейва». Перед глазами мелькали воспоминания, предшествующие этому моменту: поцелуй Эдди на прощание; цветы в гостиничном номере с прикрепленной запиской и пожеланием «порвать там всех» – подарок от Такера и Сайруса; звонок Ба. Бесплодные попытки уснуть. Темно-синее платье, в которое я переоделась.

Свет бил в глаза. Он был ярче обычного сценического света. Я попыталась сглотнуть, но в горле пересохло.

Паника.

Время замедлилось, но обострились остальные чувства. В воздухе пахло спиртом и пудрой. Сквозь темноту я различила мигающую зеленую лампочку – знак того, что пора выходить. Лампочка пожелтела – осталось пять минут. Потом свет сменился на красный, и я поняла: пора.

Я подошла к микрофону. В наушнике раздалось негромкое:

– Можете начинать.

У сердца лежала его фотография – прямо между платьем и обнаженной кожей. Я чувствовала ее на себе как уверенное прикосновение ладони.

В горле першило, но я усилием воли сглотнула.

– Добрый вечер, народ. – Кто это сказал, я? Голос раздавался из наушника и эхом разносился по залу. – Шуток вы сегодня наслушались. Как насчет песен?

Послышались аплодисменты. Громкие, радостные. Аудитория бурлила энергией. Адреналин отдавался в сердце стуком. Но что-то внутри меня пробудилось. Дель, привыкшая к сцене. Бесстрашная Дель.

– Чудесно, – сказала я в микрофон с новообретенной уверенностью. Эту часть