Потом за меня вступилась школьная учительница. Там заметили, что мне плохо.

Джен села и, удивляясь сама себе, протянула руку к Льюису, замерев, когда он отшатнулся от нее.

– Что это было, Льюис? Какая болезнь?

– Легочный фиброз. Самые заумные слова, которые я когда-либо слышал. Его спровоцировали птичий помет и перья. – Льюис улыбнулся, но без всякого тепла. – Это еще называют «легкими птицеводов». Короче, в итоге мне сделали пересадку.

Джен встала. Ответы. Она пила. Льюис курил. У Билла, возможно, все сводилось к тому, что он не ценил того, что ему дали. Никто из них не был достаточно благодарен за второй шанс. Ответы… Связь между ними… Оставалось только выяснить, насколько тесно они сами были связаны друг с другом.

Она вытерла лоб и начала ходить взад-вперед.

– Так вот в чем дело? Нам всем сделали трансплантацию в одно и то же время. И он это знает. Откуда, черт возьми, он это знает?

Ноготь, скребущий ее мозг, снова пришел в движение. Никому из них не пересадили один и тот же орган.

– Понятия не имею, – пробормотал Билл. – Но он знает, и каким-то образом ему удалось нас найти. – Он покачал головой. – Я не понимаю. Там же тонна бюрократии. Все конфиденциально. Даже семья донора не знает, кому отдают органы, не говоря уже о нас. И это сделано не просто так.

Джен развернулась и двинулась в обратную сторону.

– Да, получается, ему удалось обойти систему. И он каким-то образом узнал, что нам всем был дан второй шанс. – Внезапно у Джен свело живот. – Он злится, думает, что мы им не воспользовались. Что мы жили не так, как должны были, как могли бы жить. – К ее горлу подступила желчь. – Особенно я. Я получила новую печень, но все же продолжаю пить.

Ненависть к себе поднялась в Джен сильнее, чем когда-либо.

Льюис фыркнул:

– А в чем же моя гребаная вина? Что я курю? Мне сделали пересадку, когда я был еще совсем ребенком и потому, что мой отец был жестоким, больным ублюдком. Так скажите мне, что, черт возьми, я сделал, чтобы его разозлить?

Джен подняла голову к пульсирующему красному огоньку.

– Что нам нужно выяснить, так это откуда он знает, что нам всем сделали операции примерно в одно и то же время.

Она продолжила ходить по комнате; голова уже болела от размышлений.

– Может быть, он кто-то, кто причастен к нашему лечению? До операции или в послеоперационный период. Тогда это имело бы смысл. Больше, чем то, что кто-то может получить доступ к конфиденциальной информации.

Льюис рассмеялся:

– Ага, само собой, он ухаживал за нами в больнице. Он ведь такой благодетельный.

Джен резко обернулась к нему, удивленная тем, как быстро вернулась ее неприязнь.

– Ладно, расскажи свои предположения.

Но вместо Льюиса ответил Дэнни, заставив всех остальных притихнуть.

– Я не знаю, как он это сделал, но я точно знаю, почему мы здесь.

Он сидел, прислонившись к стене, и они дружно повернулись к нему.

– Видите ли, я знаю, кто он. – Дэнни прикрыл глаза и указал на свою грудь. – Потому что я знаю, чье это сердце.

Голос Джен дрогнул, когда она заговорила, осознав, о чем именно толкует Дэнни.

– Никому из нас не пересадили одинаковый орган. – Она перешла на шепот. – Они все разные. Значит, они от одного донора. Кого-то, кого он знал.

Дэнни посмотрел на Джен:

– Бинго.

Он повернулся к Льюису:

– Ты спросил, какое ты, черт возьми, имеешь отношение ко всему этому? – На губах Дэнни появилась горькая улыбка. – Эта пересадка легкого, которую тебе сделали, – ты живешь и дышишь, в то время как его дочери больше нет, легкими, которыми когда-то дышала она.

Глава 66

Наш Дэнни думает, что знает меня. Но он понятия не имеет, кто я и на что способен.

Он пробыл здесь дольше, чем любой из них. То, что он попадет сюда, даже не стояло под вопросом. Внутри него бьется сердце моей дочери. Драгоценное. Особенное. Потому что оно принадлежало ей.

Я прочитал все, что мог, об этом давнем споре. Остается ли что-нибудь от человека. В донорском органе, я имею в виду. Своего рода его остаток в тканях. Ощущает ли получатель эмоции того, кто ушел раньше него, меняется ли его личность под влиянием этого призрака.

Само собой, я постарался приблизиться к истине как можно сильнее. Найти ответ на самый главный вопрос, который я задал себе, когда Бет приняла то решение. На свой самый большой страх – что моя дочь Хоуп не исчезнет, что она останется и будет страдать, будучи разобранной на части. Я никогда не верил во всю эту чушь о том, что ее память продолжит жить, скорее в то, что ее душа останется запертой в этих органах – в телах незнакомцев.

Но ответ ускользал от меня, и все, что мне оставалось, – это надежда. Надежда на то, что если она все еще присутствует в своих органах, то люди оценят ее дар, позаботятся о ней. Вот почему я разыскал их и делаю то, что делаю. Мне нужно было убедиться. И теперь я знаю, что им это было не нужно. Они не оценили ее жертвы.

Хоуп была чудесной. Ее любили. И она заслуживает того, чтобы ее продолжали любить.

Видел я, что любит Дэнни. Вблизи. Смотрел, как он целует свою любимую на пороге их дома. Либби, так он ее называет. Ее маленькие ножки балансировали на крыльце, а он стоял на ступеньку ниже, вытягивая голову и все тело к ней. На виду у всех, живущих поблизости. Мое желание следить за Дэнни было сродни просмотру семейного видео раз за разом. Я завидовал его любви. Их любви. Когда их губы разомкнулись, Либби выглядела отчаявшейся; ее руки обхватили его лицо с обеих сторон так, будто она никогда не хотела его отпускать. Они совершенно не обращали внимания ни на что и ни на кого вокруг, даже на меня, сидящего в машине через дорогу, сразу за их подъездной дорожкой.

Они видели лишь машину, но не меня. Двигатель работал на холостом ходу, и мои глаза смотрели в зеркало заднего вида, с которым я возился, будто меня совсем не интересовало, что они делают.

Я поворачивал его так, чтобы точно видеть, чем они занимаются.

Я не спускал с них глаз и думал обо всем, что я потерял. О людях, ответственных за эту потерю. Дэнни. Льюисе. Джен. Билле.

Всех тех, кого я с таким трудом нашел, потому