соглашусь. Ты внушила мне, что слушаешь мои доводы, мои мольбы и просьбы; заставила поверить, что ты можешь передумать.

В конце концов, сломленный горем, я был вынужден согласиться с тобой, полагая, что это может хоть немного облегчить мою вину. Что это был единственный способ, которым мы могли вернуться друг к другу.

Если я это сделаю. Соглашусь. С тем единственным, что шло вразрез со всем моим существом. Но чего бы я только не отдал, чтобы помочь тебе, моей супруге, в твоем горе.

По крайней мере, так мне казалось; я был настолько поглощен тем, что происходило со мной, что это делало меня абсолютно слепым ко всему остальному. К тебе и твоей собственной вине за это решение. К тому, насколько сильно оно могло сказаться на тебе.

В тот день, когда мы сидели рядом в том кабинете, никто из нас и предположить не мог, что через несколько дней твою маленькую красную машину обнаружат на скалах Коув-Бэй. Водительская дверь будет все еще открыта, твой мобильный и все остальные твои вещи останутся внутри машины – все, кроме маленькой цветной фотографии, которую ты хранила за солнцезащитным козырьком. Фотографии нас троих, сияющих улыбками перед камерой, запечатленной в более счастливые времена. Там мы все вместе.

Моя боль, невыносимая агония после потери тебя, будет смягчена по крайней мере мыслью о том, что ты держала эту фотографию в руке, что она каким-то образом утешила тебя в самом конце. Что мы были рядом с тобой, когда ты прыгнула в ледяные глубины Северного моря.

Но, как я уже сказал, когда мы сидели там и ждали, когда умрет наша дочь, я не мог знать ничего из этого.

В том кабинете с нами было еще шесть человек. Я был удивлен, даже находясь в оцепенении, обнаружив, что на самом деле все происходит не так, как показывают в слезливых драмах по телевизору. Они не имеют права просто отключить аппарат искусственной вентиляции легких, который снабжает кислородом того, кто лежит рядом на больничной койке.

Нашу дочь. Хоуп.

Это не просто вынуть вилку из розетки и сделать один щелчок выключателем, прежде чем белая линия на мониторе разгладится и раздастся монотонное гудение, оповещающее мир о том, что этого человека больше нет. Нет, вначале они извлекли все трубки и канюли из ее тела. Затягивая процесс и нашу боль, пока мы наблюдали, стоя рядом.

Я смотрел, как тело нашей дочери медленно угасает. Каждый из нас держал ее за руку по обе стороны этих накрахмаленных больничных простыней, окутывающих ее крошечное тельце. Она уже была одета как ангел – во все белое.

И мы не спускали с нее глаз, наблюдая, как ее тело медленно погружается в сон.

Ожидая, когда ее накачанное лекарствами сердце остановится само по себе.

Ее сердце. Один из нескольких органов, которые, как ты мне сказала, можно будет извлечь из тела нашей дочери. Ты хотела отдать их чужим людям.

Ты.

И я, превратившийся в воющее животное, когда мне сказали, что ее больше нет.

Я и понятия не имел, что вот-вот потеряю и тебя тоже.

Глава 65

Джен в ужасе смотрела на Льюиса. В их тюрьме воцарилась тишина. Никто не хотел произносить вслух то, о чем они все подумали, задавать вопросы, ответы на которые они не хотели слышать.

Но в конце концов Джен пришлось это сделать, выбрав, казалось, единственный безопасный вопрос в данной ситуации – тот, на который они с Биллом уже ответили.

– Что случилось, Льюис?

Глаза Льюиса злобно сверкнули, когда он поднял их.

– Действительно так хочешь знать?

Она кивнула.

Льюис поерзал на своем стуле, а потом, уставившись в пол, произнес:

– Случилось то, что мой отец – больной ублюдок. Единственное, что мы видели от него – я, мама и мой младший брат, – это побои. Каждый день.

Он замолчал, и пауза затянулась.

Льюис вытер нос, не отрывая взгляда от того места на полу, куда он уставился.

– Я никогда никому не рассказывал это дерьмо. Об этом знают только ма и мой брат. – Он на мгновение поднял глаза, избегая встречаться с кем-нибудь взглядом, и оглядел стены комнаты и камеру под потолком.

Увидев его боль, то, что так сильно ранило его, Джен ощутила, как смягчается к нему. Собственный отец. Тот, с кем он должен был чувствовать себя в безопасности, с кем он должен был быть в безопасности. Она сразу же подумала о Дейзи, сидящей в машине рядом с ней, когда она врезалась в бордюр, и об опасности, которой она сама подвергала ее каждый день, когда пила. Во всех сферах. Она взглянула на Льюиса и представила на его месте Дейзи, рассказывающую свои собственные истории, когда она станет взрослой. Внутри Джен все сжалось от стыда, но она повторила свой вопрос:

– Что случилось?

У нее не получалось притвориться, что она испытывает сочувствие к желаниям Льюиса, но тем не менее она понимала, что причиной им могли быть неудачные наследственность и воспитание.

Льюис снова поменял позу, ощущая дискомфорт от этих воспоминаний.

– Мой отец держал голубей. В сарае за нашим садом. И водил меня туда. Каждый день. Он притворялся, что мы просто проводим время вместе, но на самом деле это был лишь предлог, чтобы указать мне на мои ошибки – на то, что я не соответствую образу правильного сына в его голове.

Льюис сглотнул, и в тишине этот звук прозвучал слишком громко.

– Он постоянно метелил меня. Прижимал мое лицо к расколотым деревянным доскам и бил. А на досках был птичий помет, перья… – Нос Льюиса скривился, словно он и теперь ощущал этот запах. – Он держал мою голову в этом дерьме, а я, вдыхая, старался не открывать рот, чтобы в него ничего не попало. Кончики перьев прокалывали мне кожу, из-за чего мое лицо кровоточило…

Глаза Джен заволокло слезами.

– А твоя мать? Разве она…

– Да все она знала, – выплюнул Льюис. – Не могла не знать. Но была слишком напугана и, наверное, радовалась, что он избивает меня, а не ее или ее любимого сыночка.

Льюис пощипал нос, словно пытаясь избавиться от зловония, а затем сложил руки на коленях.

– В том сарае не было окон, а мы проводили там часы. Когда я заболел, по-настоящему заболел – прям надолго, – я пожаловался ма. Сказал ей, что это из-за того, что я провожу там слишком много времени. Но отец сказал, что я трус и придумываю отговорки, чтобы не помогать с птицами.