и в самом деле упоительно!.. В чем же тут секрет? “С научной точки зрения”?

Я люблю тебя, панна моя,

Беззаботная юность моя…

Конечно, – фонема, фонетика, звукопись: “ранний час” в первом четверостишии созвучен “панне” во втором; и звуками м и н пронизано все стихотворение: “Беззаботная юность моя” и т. д. Ну и подсчитали, а дальше что? Чем объяснить чары?..

И прозрачная нежность Кремля

В это утро, как прелесть твоя.

В чем прелесть – не Кремля, а стихов?

– Ну, поздравляю, – вмешался Цезарь, – теперь Лида обоих нас до смерти заговорит стихами.

Я и в самом деле была стихоопасна. Знала наизусть весь третий том Блока и любила читать его вслух. И чтобы мне читали.

Не обратив внимание на Цезарево неудовольствие, я продолжала читать. Помнится, из цикла “О чем поет ветер”. Тоже “сделанные из ничего”.

Было то в темных Карпатах,

Было в Богемии дальней…

А Митя в ответ прочел “Авиатор”, “Антверпен”, “Ты помнишь, в нашей бухте сонной”.

Цезарь, громко двинув стулом, ушел к себе. Мы двое, сидя у печки, продолжали обмениваться стихами.

5

Через несколько десятилетий я рассказала о печке, о Блоке, о “начале начал” Митиному давнему другу, математику Гершу Исааковичу Егудину. Он познакомился с Митей раньше, чем я, лет на пять раньше, и хотя оба они занимались точными науками, но свела их и на всю жизнь подружила литература.

“– Представляешь себе коридор Университета? – говорит Герш Исаакович. – Коридор длинный, как улица, с одного конца еле виден другой. Я расхаживал по коридору – никаких лекций еще не было, учащиеся слонялись зря. Я заметил странную фигуру: молодой человек, ростом, худобой и растерянностью более похожий на школьника, чем на студента. Он прижимает к груди какие-то тощие тетрадки. Увидев меня, он подошел и о чем-то спросил – кажется, не знаю ли, когда начнутся занятия? При ближайшем рассмотрении оказалось, прижимал он к груди не школьные тетрадки, а оттиски своей статьи, напечатанной в «Zeitschrift für Physik». То ли он принес их, чтобы кому-то подарить, то ли сам только что получил в университетской канцелярии и не знал, что с ними полагается делать… Впрочем, это была уже не первая статья и не первые оттиски. Когда мы разговорились, показался он мне гораздо старше, чем издали, старше – манерой говорить, наставительной и педантичной, старше – насмешливостью и, главное, содержанием речи. Сам я в ту пору воображал себя весьма начитанным и, приехав из Иркутска в Ленинград, беспокоился, где я найду еще таких же начитанных, как я сам.

И вот, в первом же моем разговоре с Митей, выяснилось, что он успел «начитать» в своем Киеве ничуть не меньше, чем я в своем Иркутске. Коридор длинный, времени – непочатый край, мы часа три ходили взад-вперед и разговаривали. Не о квантовой механике (т. е. не о той области, в которой Митя тогда уже самостоятельно работал, и не о математике, которую я тогда еще только начинал изучать), – а о литературе. Стоило мне в разговоре процитировать, например, «это то же, что плотник супротив столяра», как Митя немедленно узнавал Чехова и, если понадобилось, продолжал цитату. Стоило мне произнести «толкуй больной с подлекарем» – Митя узнавал и продолжал Короленко… Оба мы увлекались Гумилевым. Стоило мне произнести: «Вот девушка с газельими глазами / Выходит замуж за американца», – как Митя со смехом выкрикивал: «Зачем Колумб Америку открыл!» Общих знакомых у нас тогда в Ленинграде еще не было (впоследствии Митя привел ко мне Ландау, но это уже гораздо позднее), а тогда – единственными нашими общими знакомыми были книги. О них мы и толковали.

Не знаю, когда началась Митина приязнь ко мне, а у меня к нему сразу с той первой встречи. С литературы”.

…Я так ясно увидела, слушая этот рассказ, так ясно увидела провинциального очкастого мальчика в мятых брюках, прижимающего к груди оттиски научной статьи, что память моя присвоила чужое воспоминание.

Я вижу Митю в университетском коридоре! Вижу с не меньшей ясностью, чем возле нашей печки.

Чужое воспоминание сделалось собственным.

6

Вскоре я убедилась, что Митя прекрасно знает литературу – и поэзию и прозу, притом, в отличие от меня, не только русскую. Но в особенности русскую: Толстой, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский, Некрасов, Баратынский, Тютчев, Лесков, Тургенев, Гончаров, Державин, да и писатели XX века – Короленко, Андреев, Горький, Куприн. Я убедилась, что очки его устремлены отнюдь не на одни лишь формулы… Мы постоянно читали друг другу стихи: у Мити были пробелы, пропуски, которые я пыталась восполнить: Алексей Толстой, Полонский, Фет, Случевский, а из новых – Пастернак, Цветаева. Помню пастернаковский день: Митя в самое сердце был поражен “Отплытием”. “Когда я читаю:

Тихо взявши гавань за плечи,

Мы отходим за пакгаузы, —

говорил он с удивлением, – у меня начинает кружиться голова”.

Он же, в свою очередь, приносил мне англичан – Байрона, Джона Донна, Браунинга, Блейка. Английский я знала еле-еле, а Митя отлично – и мне помогал. Мы вместе читали Байрона: мои любимые “Стансы к Августе”, и не очень понятного “Чайльд Гарольда”. Митя подарил мне однотомник Гете, и мы вместе читали “Коринфскую невесту”: он в подлиннике, а я в гениальном переводе Алексея Толстого:

Из Афин в Коринф многоколонный

Юный гость приходит незнаком…

Я эти строки помнила наизусть с детства.

Цезарь Самойлович иногда принимал участие в наших чтениях, чаще – нет. Они ему скучны были. Ему больше нравилось встречаться с Митей как прежде, один на один, и расспрашивать о новостях теоретической физики. Тогда и я по-прежнему слышала Митин голос только из соседней комнаты – лекционный и наставительный, – укладывая Люшу спать. Уложу, она уснет, и я сваливаюсь в постель. Труд над корытом и у примуса, прогулки с Люшей сильно изнуряли меня.

Мите я о своем твердом намерении уйти от Цезаря Самойловича не говорила, но растущий в нашем семействе разлад он замечал и безрадостность моей жизни чувствовал живо. Пытался скрасить ее чем мог. Однажды ему удалось исполнить общую – Люшину, Цезареву и мою – мечту: принести Люше воздушный шар. Гуляя с Цезарем Самойловичем в нашем тихом переулке, в один прекрасный или злосчастный день Люша увидела в руках у неказистого паренька целую связку разноцветных шаров. “Шар, шар, папа, шар!” – закричала она. Цезарь тотчас высыпал из кармана на ладонь мелочь. Парень, получив деньги, уже отвязывал синий, но