Я стоял на ступенях длинного дома посреди ночи, вокруг добивали двух тварей, за спиной триста человек, на дальнем скате лежал мой отец — а я разглядывал собственную руку.

Ничего умнее я в ту ночь не сделал.

Потом я обернулся, потому что меня дёрнули за плечо.

Мать смотрела не на меня.

Она держалась за мою куртку — крепко, обеими руками, так что потом остались следы, — и смотрела мимо меня, на дальний скат кровли.

— Отпусти, — сказала Хельга.

— Он там.

— Мама.

— Он там, — сказала мать. — Пусти меня.

Хельга посмотрела на меня поверх её головы.

Я никогда не забуду этот взгляд, потому что в нём был вопрос, на который я должен был ответить, — и я на него ответил, и до сих пор не знаю, правильно ли поступил.

Я кивнул.

И Хельга отпустила.

Мать пошла к кровле.

Не побежала — пошла, тем же своим шагом, каким выходила из дверей, каким ходила по двору, каким ходила всю жизнь.

Хельга пошла за ней, держась в двух шагах.

Я остался стоять на ступенях, потому что не мог сдвинуться.

Я себе это потом объяснял по-разному. Что ноги не держали. Что надо было пропустить их первыми. Что я лишь мешал бы.

Правда проще и хуже: я не хотел смотреть.

Шестнадцать лет, прожитых в этом мире, я смотрел на всё, что попадалось, потому что не смотреть не умел, — на гниль под шкурой, на трещину под краской, на лишние рёбра.

А там смотреть было незачем.

И я не пошёл.

Я стоял на ступенях, пока меня не увели.

Увёл меня Свенн.

Он добрался до площади последним из всех, кто вообще на неё добрался, — с ребром, в гору, — и добрался как раз к тому, чтобы увидеть, как двадцать человек добивают вторую тварь, и всё.

Он подошёл, постоял рядом и посмотрел туда, куда я не хотел смотреть.

— Это твой отец, — сказал он.

Не вопросом.

— Да.

Он ещё постоял.

— Пойдём, — сказал он. — Сядешь.

— Я постою.

— Я вижу, как ты стоишь, — сказал Свенн. — Пойдём.

И взял меня за локоть, здоровой рукой, и повёл, и я пошёл, потому что оказалось, что если тебя ведут, то идти можно.

Кассий упал через несколько ударов сердца после этого.

Я не видел как — как раз в этот момент Свенн вёл меня под руку. Мне рассказали: он стоял на краю площади там же, где стоял всё это время, и не шевелился, а потом просто сел, а затем и лёг.

Его подхватили двое.

Я подошёл, когда его уже переносили под навес у длинного дома.

Он был без сознания и дышал, и, кроме этого, про него нельзя было сказать ничего: ни раны, ни ожога, ни следа.

Только из носа шла кровь — тонкой ровной струйкой. Целый человек, которого просто выключили.

— Что с ним? — спросил я у Уны.

Уна посмотрела, потрогала шею, оттянула веко.

И отдёрнула руку.

Я успел заметить только одно — и заметил впервые за всё время, что его знал, потому что впервые видел его глаз открытым.

Он был чёрный. Весь, от края до края, — и только по самому ободу шла полоса цвета, такая узкая, что её и полосой-то назвать было нельзя.

Радужка у него всё-таки была.

Просто увидеть её было практически невозможно: она шла по самому краю глаза, а глаза он всегда держал полуприкрытыми.

И вот тут я первый и последний раз за ту осень увидел, как Уна растерялась.

— Не знаю, — сказала она. — Живой. Дышит ровно. Сердце ходит. Только я такого не видела. Он не ранен и не отравлен. Он просто пустой.

— В смысле пустой?

— В прямом, — сказала Уна. — Как ведро, из которого вылили воду.

Она накрыла его и пошла к раненым, потому что раненых было много, а с этим она не знала, что делать.

Он пришёл в себя, когда уже стало светать. На площади считали погибших и раненых.

Этот счёт шёл дольше всех, и я к нему не подходил.

Считали и убитых тварей — вышло семь: одна на насыпи, две на нижней улице, три здесь и одна у складских ворот, которую взяли восемь человек.

И считали, сколько тварей не нашли.

Их было три.

Их так и не нашли — ни в ту ночь, ни на другой день. Они ушли из посёлка тем же путём, каким пришли, и вода в горловине лежала гладкая и чёрная, и по ней не шло ни блика.

Кассий сел под навесом и первым делом спросил, сколько прошло времени. Ему ответил кто-то из проходивших мимо.

Он кивнул — так, будто получил ожидаемое, — и попросил воды. Потом спросил, скольких потеряли. Ему назвали число, и он опять кивнул, и по нему нельзя было понять, много это по его меркам или мало.

А потом он посмотрел на меня.

Он смотрел долго — дольше, чем смотрел когда-либо за весь этот месяц, — и я в первый раз пожалел, что не вижу его глаз.

— Ты что-то сделал, — сказал он.

Не вопросом.

— Я бросил нож.

— Не это.

Я молчал.

— Стейн.

— Я не знаю, что я сделал, — сказал я. — Правда не знаю. Там что-то... — Я поискал слово и не нашёл. — Открылось.

— Не открылось, — сказал Кассий.

Я поднял голову.

— Что?

Он допил воду и отставил кружку. Руки у него дрожали — мелко и ровно, точно так же, как у меня час назад.

— Ничего, — сказал он. — Потом. Не сейчас.

— Вы опять...

— Не сейчас, — повторил Кассий. — Сейчас я не соображаю, а ты не в том состоянии, чтобы слушать. Поговорим об этом позже.

Он лёг обратно и закрыл лицо локтем.

— И вот что, — сказал он из-под локтя. — Пока не поймёшь, что с тобой, — не пробуй ничего. Ничего, слышишь? Не тянись туда, не щупай, не проверяй. Просто оставь.

— Почему?

— Потому что я тебя, кажется, вижу насквозь, — сказал Кассий. — И мне это не нравится.

Больше в то утро он не сказал ничего.

Глава 22. День после.

Первое, что делают на другой день, —