не спал сутки и похоронишь отца через два дня. Я знаю, как люди слушают в таком состоянии. Они слышат первую половину и достраивают вторую сами, а достраивают всегда хуже, чем есть.

Он помолчал.

— А третья?

— А третья тебе не понравится.

— Говорите.

— Я ещё не решил, как её тебе объяснить и стоит ли, — сказал Кассий.

Я встал.

— То есть вы решаете, — сказал я.

— Решаю.

— За меня.

— За тебя, — согласился он спокойно. — И буду решать дальше, потому что у меня есть основания, а у тебя нет ничего, кроме желания знать. Желание знать — плохое основание, Стейн. Оно у всех есть.

— Это моё тело.

— Это твоё тело, — сказал Кассий. — И я не собираюсь тебе врать про него ни одним словом. Всё, что я скажу, будет правдой.

Он сказал это без тени вины.

И вот это, если честно, разозлило меня сильнее всего остального: он не оправдывался. Он не считал, что делает что-то дурное.

Я сел обратно.

— Одно, — сказал я. — Одно скажите сейчас. Любое, на ваш выбор. Иначе я перестану с вами разговаривать, и вам придётся объяснять это Асгейру.

Кассий издал короткий звук, который у него, вероятно, означал смех.

— Хорошо, — сказал он. — Одно.

Он подумал.

— Ты не устал сегодня не потому, что стал сильнее, — сказал он. — Тебе просто пока некуда девать то, что в тебя идёт. Это разные вещи, и вторая гораздо хуже первой.

— Насколько хуже?

— Это уже второе.

— Кассий.

— Это уже второе, — повторил он и пошёл прочь.

Шагов через десять остановился.

— Стейн.

— Что.

— Ты сегодня весь день таскал дёрн и не устал, — сказал он, не оборачиваясь. — Тебе это кажется хорошим.

— Мне это кажется странным.

— Правильно кажется. — Он всё-таки повернулся. — Запомни, что ты сейчас чувствуешь. Не как оно называется — как оно ощущается.

И ушёл.

Асгейр в тот вечер собрал у длинного дома человек тридцать.

Не Совет — просто тех, кто был рядом и мог стоять. Говорил недолго.

Сказал, что убитых снесли в холодный сарай и что похороны через день, когда доделают вторую кровлю. Сказал, что лодки не выйдут, пока вода такая. Сказал, что ели сегодня все и завтра будут есть все, а как дальше — решать через неделю.

А потом сказал то, ради чего собирал.

— Их было десять, — сказал Асгейр. — Семь мы взяли. Трёх не нашли.

Люди молчали.

— Я не знаю, ушли они или нет, — сказал он. — Никто не знает. Поэтому с сегодняшней ночи заступаем в дозор: десять человек в пеший и ещё по двое на причал, на берег и к длинному дому.

— Надолго? — спросил кто-то.

— Не знаю, — сказал Асгейр.

И это, кажется, было самое честное, что говорили в тот день.

Ночью я лежал и не спал вторые сутки подряд.

Дом был странный.

Я вырос в нём и знаю его на слух: как скрипит вторая половица от двери, как гудит в трубе при северном ветре, как поворачивается на своей лежанке Хельга. В ту ночь всё это было на месте, но неправильным оставалось лишь одно.

В доме не было отца.

Не в том смысле, что его не было, — а в том, что дом был устроен вокруг него. Куртка на крюке у двери. Место у очага, куда никто не садился, потому что оно его. Шкот, который он чинил три недели и не дочинил, лежащий там, где он его оставил.

Мать не убрала ничего.

Хельга спала — я слышал по дыханию. Мать не спала, я это тоже слышал.

Мы пролежали так до рассвета, каждый в своём углу, и ни один не сказал ни слова, потому что говорить было нечего, а вставать было незачем.

Под утро Хельга всё-таки заговорила.

Тихо, чтобы не слышала мать.

— Не спишь.

— Не сплю.

— Вторые сутки.

— Вторые.

Она помолчала.

— Я тебе благодарна, — сказала она. — За то, что было на ступенях.

Я не ответил.

— Ты стоял между, — сказала Хельга. — Я тебя всю жизнь учила не лезть. Четыре года. Бежать и кричать, помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Она опять замолчала, и молчала долго — так долго, что я решил, будто она уснула.

— Я не про то, что ты нарушил, — сказала она наконец. — Я про то, что я тебя учила бежать, потому что была уверена, что иначе ты умрёшь. Я в этом была уверена шестнадцать лет.

— Ты была права.

— Я была права, — согласилась она. — Я и сейчас права. Ты не боец, у тебя ничего нет, и если ты ещё раз так встанешь, тебя убьют.

— Знаю.

— Знаешь, — повторила Хельга. — И всё равно встанешь.

Я не стал спорить, потому что спорить было не с чем.

— Вот это меня и мучает, — сказала она в темноту. — Что я тебя четыре года учила правильному, а правильное оказалось не тем, что было нужно в ту минуту.

Она повернулась на своей лежанке — неловко, с одной рукой, — и больше в ту ночь не сказала ничего.

Под утро я всё-таки попробовал.

Не потянулся — я обещал и не тянулся. Я просто прислушался к себе, как прислушиваются к дому.

И услышал.

То, что шло внутрь, было неоднородным.

Я это понял не сразу и понял бы, наверное, ещё позже, если бы не лежал в темноте вторые сутки без сна и без единого дела.

Их было две.

Не одна река — две. Разные на ощупь, разные на вкус, если у этого бывает вкус, и текли они по-разному: одна плотнее и медленнее, другая тоньше и быстрее. Они сливались где-то за проломом и дальше шли уже вместе, но у самого края их ещё можно было различить.

Я не звал ни ту, ни другую. Я вообще ничего не делал.

Они просто шли.

И вот тогда, лёжа в темноте в доме, устроенном вокруг человека, которого больше нет, я в первый раз испугался того, что со мной случилось.

Не того, что стена сломалась.

Того, что её теперь нечем закрыть.

Глава 23. Погребение.