с темнотой один на один, Эсхекиаль впечатал ладони в решетчатый пол и прикрыл глаза. Легкое белое свечение ползло из-под его рук, впитываясь в металл, стекая по перекладинам и парапетам. Вниз, вниз — изолировать в огромном провале посередине корабля плескающуюся тьму. Тьме не удастся отсидеться. У Проявителя осталось ровно две минуты до того, как отключится нейросеть.

Нельзя бить в лоб. Тварь начнет трепыхаться, проламывая отсеки, сдавливая металл, уничтожая системы жизнеобеспечения. Нужно оградить ее силой со всех сторон. Тогда ей ничего не останется, как поползти вверх, словно паста в зажатом ладонью тюбике. А там уж он ее встретит.

Где ты?

Тьма зашевелилась, издавая тихий гортанный стон. Эсхекиаль вынул меч из ножен и взобрался на парапет, отделяющий его от пустоты.

Где ты?

Тьма приближалась, начав ловить тусклые отблески ламп, доживающих на стенах свои последние секунды. Она стала еще более черной, более густой, настолько, что покрылась глянцем — мокрым, жилистым и скользким. А ведь монстр не взвыл, ни издал ни малейшего звука, когда Пламя выдернуло его из межмирья, причиняя боль.

«Тот, кто не кричит от боли, копит ее в себе. Самая опасная тварь на всем корабле. Эта ни перед чем не остановится, пока не сдохнет», — подумал Эсхекиаль, уже готовый к прыжку.

Выходи.

В какой-то момент двадцатиметровая пустота превратилась в огромную голову гигантского монстра. Впереди нее ползли толстые щупальца, присасывающиеся к металлу, открывающие каюты, шарящие что там, внутри. Гигантское существо ползло и ползло, огибая желейным телом маленькую фигурку Эсхекиаля. Он походил на стойкого оловянного солдатика, столкнувшегося с монстром из невиданных морских глубин. Вдруг тьма запрокинула голову, показав четыре прозрачных, бездонных глаза. Сферические, размером с терминальную сферу, они имели двойной зрачок, за которым шевелились зеленовато-неоновые сосуды. Где-то там, позади них, дрожал такой же неоновый мозг.

«А рот у него, скорее всего, в самом низу», — прикинул Эсхекиаль. Как бы не стать едой до того, как спалит эту тварь дотла.

Когда голова приблизилась вплотную, храмовник оттолкнулся от перил и прыгнул.

Как просто… мелькнуло в его уставшем сознании. Пламя придало силы его мышцам, и крепость костям. Он летел, словно перышко, хотя иногда ему казалось, что под тяжестью своей ноши он уже давно должен был упасть на дно.

Плохой воин, плохой стратег. На его руках столько крови, что можно умыть ей тысячи лиц. Сколько лет он старался скрыться от своих преступлений в монастыре, но судьба приказала ему творить новые.

Он выбрал «Гофор-3» вместе огромного лайнера, обрекая тысячи и тысячи на гибель, перерезал горло блаженной девочке, потому что побоялся умирать сам, убил невообразимое количество людей, чтобы спасти гораздо меньше. А теперь он рискнет всем, чтобы спасти единственную, чья улыбка приходит к нему кошмарами по ночам.

Такому нельзя обладать даром, и тем более прикасаться к Пламени. Грешник, который даже не раскаивается в содеянном.

Эсхекиаль сжал рукоять меча до боли в костяшках, прежде чем уничтожить корабль второй волной своей силы.

«Я предал тебя. Предал не единожды. Господь, почему ты выбрал меня?»

Глава 18. Потерянный дом

Планета Земля, 30 лет назад

Снег. За все время, что он пролежал в кровати, он ни разу не видел вьюги. Белые снежинки танцевали мягко, мороз чертил на стеклах ледяные узоры. А за ними — небо. Молочно-белое, почти никогда не бывавшее голубым. Как далеко он от земли, что даже не видит пиков гор? А, может, это всего лишь иллюзия? Когда Майера увозили в госпиталь, он просил перевезти его через границу, чтобы снова увидеть Баренцево море. Суровые льды, качающиеся на волнах… мягкий климат Аргентины ему не подходил. Казалось, он впитал холод через кожу, когда мать впервые вынесла его на колючий мороз. Теперь ласковая тепло было Майеру совсем непривычно.

Майер задыхался каждый раз, когда открывал глаза по утрам. Целых двадцать пять лет. Вполне достаточно, чтобы осознать свою ошибку.

Иной раз ученому казалось, что это тоска по родине, ведь любой другой холод был ему противен. Нужен был именно тот, что порождал Северный Ледовитый океан. Хотя Империя не была его истинной родиной. Его далекие предки четыре поколения назад мигрировали из Аргентины в Россию в рамках великого христианского переселения. Империя объявила себя Ноевом Ковчегом в великом океане атеизма, и многие соблазнились этими песнями. А потом ему снова пришлось бежать. Право, Майеру было плевать на историю, он просто скучал.

Теперь он в Китае, или Бразилии, или в Конго, пялится на большое снежное окно и гадает, настоящее ли оно, и можно ли протянуть руку сквозь белые рамы, чтобы смять в ладонях маленькие льдинки правильной геометрической формы. Миллионы льдинок — и ни одна не похожа на другую.

Ученый был уверен, что его обманули, и он не пересекал границу. Врачи лишь пытаются лишний раз его не тревожить. У него совсем нет сил, чтобы встать и убедиться, так ли это. Он уже давно не вставал. В дверь палаты постучали.

Они все равно войдут, даже если Майер скажет им убираться.

Алейна вошла испуганная и молчаливая — тоже иллюзия? С них станется, приведут к нему в палату даже натурального киборга, лишь бы он встал на ноги и продолжил свое дело.

Невысокая темнокожая женщина с конским хвостом на голове оглядела палату. Здесь не было проектора, только огромное окно, врезанное в стену. Оно походило на портал в далекие воспоминания. О детстве, о семье, о цели. О мечте, к которой Майер стремился, но вместо будущего для всего человечества получил только разрушение.

Могучие айсберги проплывали в ледяном море на интерактиве широких стен. Большая ваза с китайскими драконами в углу походила на разноцветную кляксу на всем белом. На неприметной тумбе рядом с кроватью лежал гало-носитель с дурацкими комедиями. Слышалось тихое гудение оборудования, поддерживающего жизнедеятельность организма ученого. Маленькое иссхошее тело Майера покоилось на большой кровати и походило на игрушечное. Ему еще не исполнилось и пятидесяти пяти, а он уже выглядел, будто из него ушла жизнь. Морщинистые руки, отвисшие розовые веки, почти всегда влажные глаза. На голове не осталось волос, а в душе — сил бороться.

Алейна Виго прошла до кровати, покачивая тучными, обтянутыми леопардовыми лосинами бедрами. Женщина она была пышная, любила золотые серьги в ушах, розовые кофточки и пятна на теле, как у большой стройной кошки — сейчас она все это носила на себе. На кошку Алейна походила мало, но считала, что каждый вправе быть тем, кем захочет хоть разок в