выстрел гулко раскатился по лесу, вспугнув с ближайших деревьев стаю потревоженных птиц.

Ответный огонь последовал незамедлительно — но откуда именно, разобрать было решительно невозможно. Выстрелы доносились будто со всех сторон разом, эхом отражаясь от окрестных склонов, множась, путая направление.

— Сколько их⁈ — прокричал я, стараясь перекрыть нарастающий гул перестрелки.

— Не пойму! — откликнулся Гарпанча. — Может, двое, может, больше!

Пуля снова взвизгнула совсем рядом, впиваясь в ствол над моей головой с глухим, тяжёлым звуком.

Я стиснул зубы, лихорадочно соображая, судя по вспышкам среди листвы, откуда бьёт хотя бы один из стрелков — но плотный подлесок надёжно скрывал противника, оставляя нас практически вслепую, отвечающими наугад, на одни только звуки да редкие проблески движения среди зарослей.

Выстрелы вдруг на миг стихли — то ли противник менял позицию, то ли перезаряжал, — и в этой обманчивой тишине Пелагея, до того прижимавшаяся к земле рядом с Колывановым, внезапно рванулась вперёд.

— Фотоаппарат!

— Пелагея, стой! — заорал я, но было поздно.

Девушка, не помня себя, метнулась к брошенной посреди тропы треноге с фотоаппаратом — тем самым, что она второпях бросила при первых же выстрелах, — не желая, видно, потерять драгоценный аппарат под шальной пулей или растоптанным копытами обезумевших лошадей.

— Пелагея! — я вскочил, не раздумывая, бросаясь следом.

Стрельба возобновилась в тот же миг — резкая, злая, будто противник только и ждал момента, чтобы кто-то из нас обнаружил себя на открытом месте.

Пули засвистели совсем рядом, взрывая землю фонтанчиками пыли, впиваясь в стволы деревьев с сухим, злым треском.

Пелагея как раз успела ухватиться за треногу, когда я настиг её — и, не давая опомниться, всем телом впечатал девушку в землю, накрывая собой.

— Не двигайся! — прохрипел я прямо ей в ухо, чувствуя, как что-то обожгло плечо — то ли щепка от близкого попадания, то ли сама пуля прошла по касательной, разобрать в горячке было решительно невозможно.

— Дядя Саша… — испуганно выдохнула Пелагея, всё ещё сжимая в руках свой драгоценный аппарат.

— Молчи! Лежи!

Пули продолжали взрывать землю вокруг, одна ударила совсем рядом, обдав нас фонтаном земляных брызг, другая с визгом рикошетировала от подвернувшегося камня.

— Александр Андреевич! — донёсся до меня отчаянный голос Колыванова откуда-то сзади. — Держитесь, идём на подмогу!

Я, тяжело дыша, приподнял голову ровно настолько, чтобы окинуть взглядом ближайшее укрытие — старый, поваленный ствол шагах в пяти, за которым можно было бы хоть немного укрыться от плотного, кажется, отовсюду летящего огня.

— Пелагея, слушай меня, — я стиснул её плечо, стараясь, чтобы голос звучал как можно твёрже, несмотря на бешено колотящееся сердце. — По моей команде — бежим к тому стволу. Быстро, не останавливаясь, поняла?

— П-поняла… — девушка кивнула, всё ещё дрожа, но взгляд её, к чести сказать, оставался ясным, не замутнённым паникой до конца.

Новая пуля прошла в опасной близости, срезав ветку прямо над нашими головами.

— Давай! — выкрикнул я, рывком поднимая Пелагею на ноги и толкая вперёд, одновременно прикрывая её своим телом со стороны, откуда, как мне казалось, велась основная стрельба. — Дуреха, зачем побежала сюда?

— Так фотоаппарат! — выдохнул девушка. — Нельзя, чтобы пропал. Там фотопластины, снимки…

Мы преодолели эти несколько шагов под непрекращающийся грохот выстрелов — Пелагея впереди, я на полшага позади, то и дело оборачиваясь, чтобы дать ответный выстрел в сторону невидимого противника.

— Беги, не останавливайся! — крикнул я, нажимая на спуск, целясь наугад, туда, где мелькала очередная вспышка среди зарослей багульника.

Патроны заканчивались, а ствол впереди, за которым можно было хоть немного укрыться, казался теперь бесконечно далёким, будто тропа вдруг растянулась вдвое против прежнего.

— Дядя Саша, скорее! — Пелагея, обернувшись на бегу, что-то ещё кричала, но слова тонули в грохоте выстрелов, в собственном тяжёлом, рваном дыхании, в бешеном стуке крови в висках.

Тропа здесь резко забирала вниз, к самому берегу — тому самому броду, до которого мы так и не успели дойти при свете дня, но который теперь, среди всего этого хаоса, вдруг оказался спасительной целью: там, за прибрежными кустами, можно было хотя бы укрыться от прямого огня, спуститься к воде, попытаться оторваться вдоль русла.

Позади, за спиной, продолжала грохотать перестрелка — Колыванов с мужиками отвечали противнику, стараясь прикрыть наш отход, и я на бегу успел отметить краем сознания, что кто-то из них — кажется, сам Ефим Ильич — что-то яростно кричал, командуя, перекрывая своим зычным голосом весь этот адский шум.

Ещё несколько шагов. Ещё немного и…

Удар.

Тяжёлый, страшный, будто кто-то со всей силы саданул кулаком прямо в грудь, чуть повыше сердца, выбивая разом весь воздух из лёгких.

Я не сразу понял, что произошло. Просто мир вдруг качнулся, потерял привычную чёткость, будто кто-то невидимый резко дёрнул за невидимую нить, соединявшую меня с реальностью. Ноги, ещё мгновение назад послушно несущие меня вперёд, внезапно стали чужими, непослушными, ватными, будто принадлежали уже не мне, а кому-то другому.

Ранили!

Боль пришла с небольшим запозданием — не сразу, а через долю секунды после самого удара, — но зато пришла в полную силу: острая, разрывающая, обжигающая, будто раскалённый прут вогнали глубоко под рёбра и теперь медленно, мучительно поворачивали, растекаясь огнём по всему телу, до самых кончиков пальцев.

— Дядя Саша! — донёсся откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды, отчаянный, полный ужаса крик Пелагеи.

Хотел крикнуть ей, чтобы бежала, но не смог. Я захрипел, чувствуя, как в горле разом стало тесно, как что-то тёплое, солоноватое подступает к самым губам, и предпринял ещё одну, последнюю попытку — сделать ещё шаг. Ещё один. Земля под ногами предательски накренилась, будто весь мир вдруг решил перевернуться набок.

«Нужно бежать… нельзя останавливаться… Пелагея…»

Мысли путались, рассыпались на разрозненные, бессвязные осколки — вот тропа впереди, размытая, нечёткая, будто сквозь запотевшее стекло; вот побледневшее, искажённое ужасом лицо Пелагеи, что уже разворачивалась ко мне, протягивая руки; вот далёкий, но неумолимо приближающийся шум воды, что вдруг стал единственным ясным, различимым звуком во всём этом сумбурном, рассыпающемся мире.

Брод. Мы почти дошли до брода.

Ещё каких-то десять шагов. Пять.

Я успел ещё увидеть, как Пелагея, забыв про всякую осторожность, бросается ко мне навстречу — а потом ноги окончательно отказали, подломились, будто соломенные, и я, теряя равновесие, покатился вниз, по крутому, каменистому откосу, туда, откуда доносился этот нарастающий, ревущий гул быстрой, взбудораженной недавним