в одно место: там, где в честном выводе полагался коэффициент из опыта, у него стояла память. Память знала, что раскачка придёт, и даже примерно где; но в число она не складывалась, а исчёрканные листы один за другим уходили в стопку. Симптом был, имени у него не было.

Он взял чистый лист, расчертил оси и нанёс на них первую кривую, ту, по которой раскачка росла к опасным частотам. Линия вышла уверенная, крутая в конце, точно он копировал её с чего-то виденного, а не считал впервые. Он обвёл крутой конец дважды, чтобы держался на виду, пометил у оси опасные частоты и проставил сбоку карандашом число — июль, начало работы. Потом приколол лист кнопкой к доске, за верхний угол, чтобы был перед глазами, и сел считать дальше — искать под кривой число.

* * *

Домой он в эти недели приходил засветло, и к этому всё ещё надо было привыкать. После весеннего аврала, когда возвращался во втором часу и заставал её спящей, долгий летний вечер казался незаслуженным. Солнце ещё стояло над крышей соседнего корпуса, с балкона несло чужой геранью и чьим-то ужином, и в комнате было светло без всякой лампы.

Он поднялся к себе не спеша — в подъезде ещё держалось дневное тепло, с верхней площадки тянуло чьими-то щами. От самой двери пахло черешней, тёплой, чуть забродившей по краю, как пахнет всё спелое к концу жаркого дня. Он сполоснул руки под умывальником, отмывая въевшуюся за день тушь.

Светлана сидела у стола и перебирала черешню — кто-то с рынка принёс целое ведро, дёшево, к концу торга, — откладывая лопнувшую и порченую в одну сторону, целую в другую, в две ровные горки, по тому всегдашнему порядку, в каком держала и склянки на работе, и вещи в шкафу. Репродуктор бормотал что-то негромкое, не разобрать, и она его не слушала.

— Аркаш. — Она подняла голову, подвинула к нему меньшую горку, целую. — Бери, мытая. — И, оглядев его, добавила: — Рано ты нынче. Отвыкла уж.

Он сел напротив и взял горсть. Черешня была тёплая, нагретая за день, сладкая до приторности у самой косточки. Он ел не торопясь, складывал косточки на край стола, одну к одной.

На полке у неё стояли в банке полевые цветы, уже привядшие, — натаскала, верно, с пустыря у санчасти; рядом початая коробка «Мишки», которую она берегла ещё с зимы и доставала по конфете изредка, будто не для себя.

— Как день? — Он отложил недоеденную горсть и повернулся к ней.

— Тихо у нас нынче. — Она усмехнулась своему, не позируя. — Лето. Полцеха в отпуске, медосмотров нет, на анализ носить некому. За весь день три пробы, и те с утра. От скуки прибралась в реактивном шкафу — а там в дальнем углу бутыль, без этикетки, ещё, верно, довоенная; что в ней, никто не помнит, а выбросить боятся. — Она отправила в рот ягоду. — Так и стоит. Я ей теперь вроде подруги: обе при деле, обе без дела.

— А ещё журнал велели переписать набело, старый растрепался. — Она потёрла на руке чернильное пятнышко, не сходило. — Сижу переношу строку в строку, реактив, дата, расход; а расхода и нет, лето. Будто склянки из дома в дом переселяю. Половину я и в глаза не видала: завели до меня, списать забыли, а в журнале знай себе живут.

— Скучаешь, выходит.

— Привыкаю безделью радоваться. Раньше не умела. — Она помолчала, перебирая. — У проходной три липы зацвели, знаешь? От них на весь корпус несёт, голова кругом. Я форточку над столом открою — и сижу нюхаю. Хоть бы кто заглянул понюхать со мной. Так нет — всё лето одна.

Он засмеялся негромко, и она засмеялась тоже, тихо, прикрыв рот ладонью.

— Доберу вот это и сварю. — Она тронула целую горку. — Варенье черешневое, с косточкой; без косточки возни много, а так закипело, сняла пену, и стоит до зимы. Соседям раздам по банке, чтоб не дулись, что я тут с ведром на всю кухню расселась. А тебе к ночному чаю в самый раз: будешь поздно приходить — будешь с вареньем.

Она протянула руку и сняла у него с рукава прилипшую косточку, мимоходом, как снимают нитку, и пальцы её на секунду задержались на его запястье. За весну, когда его и дома-то почти не бывало, он отвык от таких вечеров и теперь замечал их отдельно, по одному.

Так они и сидели, пока летний свет сходил на нет: она перебирала, он ел да слушал — про безымянную бутыль в реактивном шкафу, про липы у проходной, про долгий летний день, которому всё не находилось дела. Целая горка перед ней убывала медленно, порченая росла быстрее. Захотелось помочь; он потянулся было к ведру — и она, не глядя, отвела его руку к целой горке: ешь, мол, не путайся под рукой. Он и ел. За стеной у Гущиных бубнил их репродуктор, не в лад с её, плакал чей-то ребёнок и затих. Светлана ссыпала перебранное в миску, порченое завернула в газету и понесла к ведру, ступая тихо, чтобы не топать соседям снизу.

* * *

Разбор по графику новой ступени собрали в конце августа, когда лето подбиралось к концу, а сроки, наоборот, поджимали. За месяц что-то переменилось в воздухе вокруг лунной темы: сверху дали понять, что американцы своё в августе уже пробовали и сорвались, что второй попытки ждать недолго, и пускать теперь велено к осени, не позже, — чтобы не отдать им первую настоящую удачу. Никто не объявлял этого приказом, и фамилий не называл, но оно стояло за каждым сроком на доске, безличное, как погода, и от того, что у него не было лица, спорить с ним было не с кем. Аркадий знал об этой гонке больше, чем стоявшие рядом, — знал наперёд и чем она кончится, и кто кого опередит, — но знание это было такое, какого не выложишь на разборе, и он держал его при себе, как держал всё остальное.

Группа собралась у большого кульмана с графиком отработки. Семихатов вёл разбор по пунктам, ровно, без лишнего слова: наддув, тракт, прочность, тепловые, по каждому короткий доклад и короткий итог. График висел на ватмане во всю доску, расчерченный по неделям, и последняя его графа упиралась в осень, в тот срок, который привезли