быстрый, без пауз, обгоняющий сам себя. Прошлым летом она поступила, и мать написала тогда, что Ляля ходит гордая, как генерал, и все девчонки с ней здороваются на улице; за неполный год генерал успел сдать первую сессию и обзавестись собственным халатом. Аркадий заметил, что улыбается, и не стал себя останавливать. За этой пляшущей строчкой про халат шла себе жизнь — не знавшая ни про автоколебания, ни про потерянную в апреле машину, ни про срок до середины мая.

Он перечитал про практику ещё раз. Девчонка, которую он мальчишкой таскал на закорках через лужи, этим летом встанет у настоящего операционного стола — пусть пока подавать зажимы да держать крючки, но встанет. Он подумал, что надо будет приписать ей в ответ, чтоб берегла руки: хирургу руки нужны целые. И тут же сообразил, что советует то, в чём сам не смыслит, и что Ляля над этим советом только посмеётся.

— Сдала, — он отложил листок. — Всё сдала. На практику едет, в хирургию.

— Я рада. — Светлана смотрела на него так, как смотрят, когда человек на минуту перестал быть усталым. — Хороший она у тебя человек, Ляля.

«У тебя», а не «у нас» — но сказано было так, что выходило «у нас». Он сложил письмо по прежним сгибам и сунул не в общую стопку на этажерке, а в нагрудный карман, к себе. Они посидели ещё немного молча: Светлана дошивала, он доедал давно остывшее, и в этой будничной тишине, без расспросов и без отчётов, было больше отдыха, чем в любом сне за минувшие две недели. Завтра был четверг.

* * *

Четверг выдался рабочий, обыкновенный, без приметы. Зал был полон, как и всякий день в эти две недели: занятые места, толкотня в проходе, кто-то диктовал через стол цифры, кто-то вполголоса спорил у кульмана, и к одиннадцати уже плавал привычный табачный дым. Доводку закончили накануне; теперь оставалось то, чего сделать руками было уже нельзя, — ждать, пока на полигоне за тысячи вёрст соберут, заправят и поднимут. Но ждали не так, как ждут у аппарата, отложив всё; ждали за работой, потому что работы и без того хватало, и день шёл своим чередом. Аркадий вёл свои листы, те же балансировочные, только теперь набело, для отчёта, и держал в углу сознания, что сегодня то самое число, и старался держать его там, в углу, а не посередине.

Весть пришла не вдруг и не громом. Кто-то спустился с верхнего этажа — не дежурный, не по форме, а инженер из проектного отдела, заглянувший по своему делу, — и, проходя, обронил в зал, что с полигона передали: вышел. Дублёр вышел, идёт по орбите, сигнал есть, телеметрия чистая. Обронил и пошёл дальше, к тому, за кем заходил, и зал не вскинулся, не загудел иначе; кто-то переспросил, на какой высоте, кто-то отозвался коротким «ну слава богу», кто-то поднял голову от листа и опустил обратно. Радость тут носили так же тихо, как беду; народ был тёртый, не первогодки, и срывы, и удачи прошли через них уже не по одному разу. Семихатов выслушал, не оборачиваясь, мотнул головой в пространство и придвинул к себе следующий лист. Через минуту зал стоял прежним гулом, будто ничего и не передавали.

Сосед по столу, молодой расчётчик из новеньких, перегнулся к нему через проход и спросил вполголоса, правда ли, что это та самая машина, которую в апреле потеряли. Аркадий ответил, что та самая, только теперь её довели. Парень уважительно покивал, будто услышал что-то особенное, и вернулся к своему листу; для него та авария была чужой, знакомой по разговорам, а не той, в которой стоишь по горло. Аркадий не стал ничего объяснять. Отметил только, что этот апрель теперь лёг между ними: для парня он уже история, а для него самого ещё нет.

Внутри у Аркадия ничего не поднялось. Он этого числа ждал две недели, а по правде — много дольше, дольше, чем имел на то право. Он знал наперёд, что выйдет. Знал даже, что эту тяжёлую машину потом, когда придёт время называть её для газет, назовут третьим спутником, и что пятнадцатое мая ляжет в ряд дат, которые станут учить в школе. Знал — и оттого не было ни сюрприза, ни победы. Был закрытый долг. То, что в апреле он не сумел отвести, в мае сделали — всей группой, в две недели, без сна, — и его участок в этом был: демпферы, которые он ставил руками, держали машину там, где апрельскую разнесло. Натянутое в груди отпускало медленно, без тепла, как отпускает к концу долгого перегона.

Он ничего не сказал. Всякое слово вышло бы либо радостью, которой он не чувствовал, либо тем подлым «я же говорил», от которого его мутило ещё с того воскресенья в апреле. Вместо слова он опустил глаза на свою тетрадь. Она лежала перед ним раскрытая, и страница была исписана его рукой, плотно, до полей, — балансировка, демпфирование, столбцы пересчётов двух недель. Зимой и в апреле он сидел над такой же тетрадью и не мог вписать в неё ни строчки, потому что знал, а делать было нечего, и пустая тетрадь была хуже всякой работы. Теперь она была полна, и полна не тем, что он помнил, а тем, что он сделал. Он перевернул страницу, на чистую, и писать на ней пока не стал; прижал ладонью, и хватило этого.

— Ефремов. — Семихатов не повернул головы. — Сводку по своему участку к завтрашнему. Раз вышло — оформляем как положено, по форме, со всеми режимами.

— Сделаю.

И это было правильно. Машина вышла, изделие отработало, а раз так — на бумаге должно остаться, что и почему, чтобы в следующий раз не начинать с пустого листа. Аркадий придвинул свод поближе и стал переносить в него прогоны, по порядку, аккуратным канцелярским почерком, каким велся весь журнал, — спокойно, по форме, как делал бы любой инженер на его месте.

К концу дня про дублёр уже никто не вспоминал. Зал жил завтрашними сроками, нависающим планом, чьим-то расчётом, который не шёл; машина, ради которой две недели не спали, ушла на орбиту и из разговоров вышла так же