сверху и который не обсуждали; от него отсчитывали назад, и оттого на каждом пункте кто-нибудь да говорил «не успеваем» и тут же поправлялся, что успеют, потому что не успеть было нельзя. За распахнутыми створками наваливался тяжёлый августовский день, к концу нагретый и пыльный, и сама комната, обжитая за лето, гудела устало, как гудит цех к концу смены. Дошли до устойчивости. Вопрос Аркадия — продольные колебания на третьей ступени — стоял теперь в повестке отдельной строкой. Подняли его ещё в июле, и с тех пор он не уходил, как ни морщились иные.

— По продольной устойчивости Ефремов. — Семихатов качнул подбородком в его сторону. — Доложите.

Аркадий доложил коротко: где истончается запас, на каких частотах ждать раскачки, чем это грозит на работе ступени. Говорил, держась чертежа и кривой, и ни разу не сказал, что знает наперёд. Его слушали. Слушали иначе, чем год назад: не перебивали; кто-то записывал за ним, не дожидаясь, пока он договорит. После Объекта Д за ним числился кредит — тот, кто весной на тяжёлой сборке оказался прав, когда машину уже потеряли; кредит работал теперь на него, и слова его ложились в протокол. Кто-то из новых даже переспросил, на каких частотах, и записал ответ. Это и было то, чего он добивался полтора года.

— Учесть при отработке, — продиктовал Семихатов писавшему протокол. — Продольная устойчивость блока Е, запас тонкий. Наблюдать на стендовых.

Писавший вывел казённым почерком строку про тонкий запас и поставил против неё ту самую пометку — «учесть при отработке», — какую ставят на всяком разборе против десятка вопросов разом, не различая, за которым стоит беда, а за которым простая перестраховка. Кивнули. Перешли к следующему пункту, потому что разбор шёл своим ходом, а пунктов было ещё много, и за каждым стоял свой человек со своей тревогой, и каждая тревога просила того же — учесть, наблюдать, иметь в виду.

Черток зашёл к концу разбора — тихо, как заходил всегда, и так же тихо встал у стены, не перебивая и ничем не обозначив себя, кроме того, что в комнате сразу прибавилось тишины. Дослушал, сложив руки, глядя то на график, то на докладчика. Когда Семихатов закрыл последний пункт и обвёл группу взглядом, нет ли ещё чего, Черток заговорил, не повышая голоса, и негромкие его слова дошли до дальней стены так же ясно, как до ближней:

— По Объекту Д у Ефремова в апреле сошлось — предупреждал не зря. — Пауза, в которую он перевёл глаза на график. — Запишите.

Это было больше, чем когда-либо при всех говорили в его сторону, и Аркадий, не первый год знавший цену чертоковским словам, понял, чего они стоят. И тем же ровным голосом, не меняя его ни на ноту, не делая между фразами и тени разрыва, Черток договорил:

— Сроку это не меняет. Изделие к осени, как велено. Отрабатывать будем на ходу.

И вышел так же скоро, как зашёл, не задерживаясь, не дожидаясь ответа, которого и не предполагалось.

Аркадий остался стоять у кульмана. Вот оно и пришло, то, чего он добивался полтора года: его слушают, ему верят ровно настолько, чтобы записать в протокол, и за этой строкой стоит теперь чертоковское «запишите». Протокол лёг в папку, график остался на доске прежним, и одно другому не мешало нисколько. Без числа его слово весило не больше предчувствия, а предчувствием график не двигают, тем более когда за спиной чужая гонка и срок к осени. Он знал, чем кончатся ближайшие пуски, и знал, что протокол с пометкой «учесть» не отведёт ни одного из них.

Группа разошлась по местам. Аркадий вернулся к своему кульману. Первая кривая, приколотая ещё в июле, висела там, где он её оставил, — лист за лето пожелтел по краю и запылился, как всё в этой комнате, до чего не доходили руки. Крутая в конце, уверенная, обведённая теперь в протоколе казёнными словами про отработку. Её записали. Поверить ей настолько, чтобы сдвинуть хоть день, не поверили. Нижний угол листа поводило сквозняком, и Аркадий прижал его второй кнопкой, чтобы лёг к доске ровно: пусть висит на виду, пока он не подведёт под неё число, которым наконец сдвинут дело.

Глава 22. Первая неудача

Окна в комнате лунной группы стояли теперь закрытыми. Ещё неделю назад одну створку держали приоткрытой до обеда, но к двадцатым числам сентября утра пошли холодные, и комната зажила своим воздухом — бумажным, обжитым, с табачным слоем к одиннадцати. Свет из окон ложился ниже летнего и уходил раньше: к пяти часам над кульманами уже щёлкали выключателями. Двор за стеклом звучал глухо, как из соседнего помещения, и только грузовик у склада, если очень старался, напоминал, что снаружи продолжается какая-то своя жизнь. Отопление ещё не дали, и по утрам первые полчаса работали, не снимая пиджаков.

Аркадий пришёл в то утро без четверти восемь, повесил пиджак на гвоздь и до девяти не поднимал головы. Он вёл расчёт по своему участку: третью неделю сводил частотные запасы по тракту подачи третьей ступени, и столбцы в коленкоровой тетради шли ровно, без открытий. Запас истончался там, где он и ждал, на тех же режимах, что и в июльских прикидках, и ничего нового эти столбцы никому бы не сказали. Он всё равно их вёл — аккуратно, с проверкой каждой третьей строки, как ведут работу, которой ничего не угрожает, кроме её собственной ненужности. Других дел у него на сегодня не было. А сегодня было такое число, когда лучше иметь дело.

Машина ушла на полигон ещё на той неделе. Вместе с ней уехала добрая треть группы: кто сопровождал изделие в эшелоне, кто сидел теперь на узле связи при начальстве, у кого просто кончился предмет работы — нельзя обмерять ступень, которой в корпусе больше нет. Комната заметно опустела. Два кульмана стояли голые, с одними рейсшинами; на столе у окна со вторника лежали чьи-то недоделанные листы, прижатые от сквозняка пресс-папье, и хозяин за ними не приходил. Разговоры сели до вполголоса, как они всегда садятся, когда изделие уже не здесь и сделать отсюда ничего нельзя, остаётся ждать. Никто, впрочем, слова «ждать» не произносил. Все занимались делом, и по тому, с каким усердием занимались, было видно, чего это усердие стоит.

Пуск стоял на сегодня. Это знали все: число шло из графика, по которому комната жила с июня, и