о том, что карающий меч советского правосудия, особенно активно действующий последние годы, может обрушиться и на него. Причин этому достаточно. Взять хотя бы чуждое происхождение. Сейчас врагами народа объявляют первых лиц государства, невзирая на их заслуги. Что тогда говорить о простых смертных? Разве не стремление обезопасить себя заставило его остаться в этой глухой северной области, подальше от столиц и больших городов? Он знал, что честно трудился, ничего не нарушал и не сделал ничего такого, за что бы его можно было арестовать. Ни в личной, ни в профессиональной деятельности. Но также был уверен и в том, что для власти это все не важно. Если ей понадобится его арестовать и судить, то он будет арестован и осужден. У них в поселке в прошлом году были взяты двое: начальник станции и инженер депо, обвиненные во вредительстве. В самом районе счет севших по политическим статьям шел уже на десятки. Среди них были партийные и советские работники, врачи, агрономы и учителя. Почему бы к ним не присоединиться директору школы, в особенности происходящему из дворян? Ничего хитрого в том не усматривалось. Обычная практика. Особенность заключалась в ином. Странно, что его арестовали не ночью дома и не на работе, что было естественным развитием событий. Но объяснение этому найдется.

За окном автомобиля промелькнуло здание школы. Антон грустным взглядом проводил знакомые окна. Он вспомнил и огорчился, что сегодня его уроки пропадут. И только завтра завуч найдет ему замену. И как еще отнесутся к его аресту учителя? Дружно осудят. Деваться им некуда. Найдутся, наверное, и те, что станут переживать. Назначат нового директора. И все пойдет своим чередом.

Эмка остановилась возле длинного одноэтажного дома, где в коммунальной квартире жил Изломин. Населяли дом люди рабочие. И днем он почти всегда пустовал. Поэтому никто не видел, как Антон в сопровождении своих конвоиров вошел в квартиру. Осмотр был проведен быстро и спустя рукава. Вернее, так ему подумалось. Нет. Сотрудники НКВД заглянули везде, где можно, даже пол простучали. Однако действовали они достаточно сдержанно и щадяще: ничего не сломали, не вспороли матрас и не разбросали его книги по полу. Через полчаса франт посмотрел на часы и сказал, что пора выдвигаться. Забрав паспорт и военный билет Антона, энкеведисты повели его к выходу. Ключи от квартиры и комнаты они тоже унесли с собой.

– Поехали, - приказал франт, когда сели в автомобиль.

И больше не раскрывал рта, как и все остальные, до самого областного центра. До него они добрались через три часа. На окраине города франт приказал водителю остановить машину.

– Время к обеду, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Надо бы заморить червячка. Здесь столовая хорошая. Зайдем.

Вчетвером они пообедали в столовой завода имени Куйбышева и дальше уже без остановок доехали до областного управления НКВД.

– Вот и все, – сказал Изломину франт, когда его доставили ко входу во внутреннюю тюрьму. – Дальше без нас.

– Лебедеву привет, – не удержался от кривой усмешки Антон.

Франт пристально посмотрел на него и совсем не зло улыбнулся.

– Я Ваньку Лебедева знаю очень давно. Ему спасибо скажи, что сюда доехал как человек и без наручников.

Принявший его дежурный следователь с двумя кубиками на малиновых петлицах, совсем молодой и куда-то спешащий, за десять минут провел формальный допрос и отправил Изломина в камеру. Когда за Антоном закрылась дверь, он, уже без галстука, ремня и шнурков на ботинках, вдохнул спертый воздух давно непроветриваемого помещения и окончательно поверил, что случившееся с ним – не фантасмагория, а самая что ни на есть реальность, данная людям, по словам почившего в бозе вождя, в ощущениях.

Глава вторая. Первый допрос

– Итак, – человек в сером штатском костюме оторвался от бумаг и посмотрел на Антона, – я следователь по вашему делу. Зовут меня Николай Михайлович Торкин. А вот просить вас любить и жаловать я не стану.

Он хмыкнул. Следователю сразу не понравился этот худощавый шатен с тёмными усами, похожий на гвардейского офицера старорежимных времён. Торкин был невысоким и плотным, в возрасте ближе к пятидесяти годам, с заметным брюшком. Видимо, вследствие кабинетной работы. Волосы цвета соли с перцем он зачёсывал назад, оставляя открытым покатый лоб. Глаза у следователя были цепкие, с прищуром, однако совершенно нестрашного водянисто-голубого цвета. На гладковыбритом лице выделялись губы, мясистые и пухлые. Такие больше подошли бы привыкшему к разврату римскому патрицию, а вовсе не суровому сотруднику органов внутренних дел. Следователь, как подумалось Антону, состоял, наверное, в немалых чинах и точно не местный. Скорее всего, из Москвы. Костюмы и причёски, точь-в-точь как у него, изображались почти на каждом плакате, представлявшем типичного советского гражданина. И даже резкий аромат «Шипра» не выбивался из этого образа. И всё же демонстрируемая им манера вести разговор и вальяжное поведение указывали на столицу. Рядом с такой респектабельностью Антон явственно ощутил неприглядность собственного облика. Он был не причёсан, с отросшей щетиной на щеках и подбородке и в мятом, впитавшем запахи камеры костюме. От такого вот типа вполне можно ждать чего угодно. В том числе и вредоносных мыслей.

Попав в камеру, Антон просидел в ней три дня. Привыкал к неволе. И вот сегодня утром его привели на допрос.

– Давайте начнём, – мягким, обволакивающим тоном проворковал Торкин. – Я зачитаю ваши личные данные, а вы скажете: нет ли в них ошибок. Договорились?

Несколько удивлённый арестант ответил утвердительно. В камере ему о допросах рассказывали другое.

– Изломин Антон Юрьевич. Родились 15 июня 1898 года во Владивостоке. Социальное происхождение — из дворян. Беспартийный. Семейное положение – холост. Образование высшее филологическое. Место работы — директор Сулянской неполной средней школы. Всё верно? Я ничего не упустил?

– Да, всё верно, — подтвердил Антон.

– Ну что же, когда мы с вами таким образом познакомились, я хотел бы более подробно рассмотреть некоторые аспекты вашей биографии. Не возражаете?

Следователь вёл себя таким душкой, что Изломину поневоле сделалось жутко. Он сидел на привинченном к полу табурете в мрачной бетонной клетке, и вежливость Торкина приводила к противоположному эффекту. Антону захотелось, чтобы тот перестал притворяться и выказал поскорее свою недобрую сущность. Он заставил себя встряхнуться и быть готовым ко всему.

– Какие могут быть возражения в моём положении?

– И вопросов у вас ко мне нет?

Торкин доброжелательно посмотрел на Изломина, как