необходимы анализы и волноваться не о чем. Я кивнула, но тревога не отступила. Я не из мнительных людей – в моей профессии это роскошь. Но тут было иначе. Может, оттого, что мы так давно не виделись, и эта внезапная близость к ее беде обожгла. А может, от леденящей картины, как она, живая и сияющая, буквально на глазах стала прозрачной, невесомой и безвольной, сползшей на кафель. Я ворочалась всю ночь, прокручивая в голове каждую деталь, с нетерпением ожидая утра, чтобы поехать в больницу.

Вспомнилось, как я вызвала «Скорую» и осталась ждать машину, сидя на полу рядом с Аней. Я не смела ее двигать, лишь пыталась растормошить, говорить с ней.

За это время никто из празднующих за тем богато накрытым столом не спохватился и не поинтересовался, что происходит. Ни Антон, ни бдительная Элла, ни веселая Галя, ни отстраненная Света. Они продолжали праздновать. Их погруженность в свой маленький, самодостаточный мирок в тот самый момент, когда основательница этого мира лежала без сознания в десяти шагах от них, сильно меня беспокоила в тот момент. Однако, проснувшись утром, я решила, что не стоит так драматизировать, и первым делом направилась в больницу. Связываться с Антоном не стала, у меня даже не было его контактов. Еще вчера, улучив момент, я выяснила у фельдшера номер больницы и предположительное отделение. Утром позвонила в приемный покой и сухим, официальным тоном, не оставляющим сомнений в моей осведомленности, убедилась, что Анна Семенова была госпитализирована именно туда.

Когда я приехала на место, меня ждало первое препятствие. Пост охраны в больнице с каких-то пор стал напоминать не пункт пропуска, а неприступную пограничную заставу. Благо у меня по крайней мере не потребовали подтверждения степени родства – видимо, моя решительная походка и деловой вид сработали как пропуск. Но главную роль сыграл утренний звонок. Когда я назвала фамилию пациента и отделение, мрачная женщина в форме, носившая ее с таким видом, будто это мундир фельдмаршала, тяжело вздохнула, закатила глаза и буркнула, делая мне невероятное одолжение: «Третий этаж, коридор налево». Массивный турникет с неохотой пропустил меня внутрь, в царство запахов антисептика и приглушенных звуков.

Я быстро нашла нужную палату. Помещение было просторным и даже не угнетало, как это часто бывает в больницах. Возможно, потому, что постель Ани в дальнем углу возле большого окна была окружена яркими букетами в целлофановых ведерках, а к изголовью откуда-то с пола тянулась связка серебристых гелиевых шаров, слегка колышущихся от сквозняка. Но главная причина сияния в палате полусидела, опираясь на гору белоснежных подушек, и весело болтала с соседкой – пожилой женщиной с добродушным лицом. Аня чистила мандарин и делила его на двоих.

В палате был рассеянный ровный свет, хотя настоящего солнца за плотными ноябрьскими тучами не было и в помине. Он лился с потолка, отражаясь от светлых стен, и смягчал все очертания. На тумбочке у кровати Ани лежала аккуратная горка мандариновых корок, источающая терпкий жизнерадостный аромат, который странным образом перебивал больничные запахи.

– Привет, – сказала я, останавливаясь в дверях.

– Таня! – Аня оторвалась от мандарина, и ее лицо озарилось такой искренней радостью, что у меня екнуло сердце. – За последние два дня мы виделись чаще, чем за последние два года!

Черт. Это должна быть моя реплика! Я расплылась в ответной улыбке, но внутри покраснела от смущения, ведь пришла с пустыми руками.

– Прости, я без апельсинчиков, – пробормотала, присаживаясь на краешек ее постели.

– А мы тут не нуждаемся! – весело встряла в разговор соседка, явно довольная компанией. – У нас тут уже склад цитрусовых образовался. И цветов!

– Да, Антон приходил, и Галка заскакивала, – кивнула Аня, ее глаза сияли. Она протянула мне половинку очищенного мандарина. Я взяла, ощутив пальцами прохладную сочную мякоть.

– У меня новости, – вновь заговорила Аня, проглотив свою дольку и вытирая пальцы о салфетку. В ее голосе появилась торжественная, чуть смущенная нотка. Она посмотрела на меня прямым ясным взглядом.

– Я вся внимание, – ответила я, отправляя в рот дольку. Мандарин и вправду был невероятно вкусным, сладким, как будто вобравшим в себя все недостающее солнце.

Аня сделала маленькую паузу, чтобы усилить эффект, и затем выпалила, уже не сдерживая улыбки:

– Я беременна!

Я застыла на секунду, пока мозг обрабатывал эти два слова. А потом меня накрыла такая волна радости и облегчения, что я не сдержалась. Все тревоги и страхи прошлой ночи в одно мгновение растворились, уступив место чистому, светлому чувству.

– Аня! – вырвалось у меня, и я, не обращая внимания на аккуратную горку подушек и мандариновые корки, наклонилась и крепко обняла ее. Обняла осторожно, но тепло, чувствуя, как смех бьется у нее внутри. – Поздравляю! Это же чудесно! Черт, почему ты вчера сразу не сказала?

– Ты думаешь, я сюрприз готовила? – довольно улыбаясь, ответила Аня. – Я сама не знала! Когда меня сюда привезли, сделали кучу анализов, и вот… сюрприз. Ранний срок, поэтому я ничего не чувствовала. Ну, кроме вчерашнего головокружения, но я-то думала, что просто переволновалась.

Мы обе смеялись, и даже соседка улыбалась, наблюдая за этой сценой. В этот самый момент, когда в палате царила эта теплая, немного дурацкая радость, дверь тихо открылась.

На пороге стояла Элла. Она была воплощением деловой элегантности даже здесь, в больничных стенах: строгие брюки с идеальной стрелкой, тонкий свитер, легкое, но заметное пальто, переброшенное через руку. На ногах – сапоги на каблуках, от которых по кафельному полу раздавался четкий, уверенный цокот. В руках она несла не пышный букет, а практичную, но дорогую сумку-шопер из мягкой кожи. В сумке угадывались очертания бутылки минеральной воды с правильным составом, упаковки влажных салфеток премиум-класса и, возможно, небольшой стильной коробочки – не конфеты, а что-то вроде органического чая или изысканного печенья.

– Ой, я, кажется, прервала вас! – воскликнула она своим звонким отчетливым голосом, но в ее улыбке не было и тени смущения. Она быстро оценила обстановку, ее взгляд скользнул по моим рукам, все еще обнимающим Аню, и по радостным лицам. – У вас тут, я смотрю, уже праздник! Аня, дорогая, как ты? Я мигом, как только смогла вырваться. Привезла тебе кое-что необходимое.

– Эллочка! – Аня буквально просияла, увидев ее. Она живо подобрала ноги под одеяло, а я подвинулась, освобождая место на краю кровати. В этот самый момент дверь палаты снова открылась.

Вошел врач – мужчина лет пятидесяти с усталым, но проницательным лицом. Он смотрел в бумаги, водя пальцем по строчкам.

– Анна Семенова, – произнес он, не поднимая глаз, а затем, оторвавшись от