просторных погребов, где хранились припасы и припрятанное на черный день добро. Пожары случались в этих местах, хоть и редко, но случались. Рачительный крестьянин знал об этом и что мог, прятал под защитой земляных стен. Будут держаться вместе — не пропадут.

* * *

Застыло перед глазами зеркало черной воды, покрылось корочкой гладкого льда. Вроде бы и день на дворе, а давно скрылось за темными тучами солнце, и сгустилась вокруг ползущая из-за горизонта тьма.

Марийка с ненавистью посмотрела на цепь. Будто стала она еще тяжелее. Кончики пальцев коснулись посиневшей кожи. Холодно-то как! Совсем не чует она биения жизни. Стало быть, и сама застыла, как превратившаяся в ледяной камень, озерная гладь?

Почему она совсем не чувствует ног? Пытается двинуть ступнями, а они словно примерзли к почерневшим камням.

Марийка наклонилась вперед и бросила вниз встревоженный взгляд. И замерла от ужаса. Хотела вскрикнуть, но голос застрял в горле, лишь оцарапал сдавленным хрипом.

Ее изящные ступни превратились в уродливые гранитные наросты, намертво приросшие к бугорчатой глыбе. Не нужна больше цепь, чтобы держать ее на месте. Самой ни за что не сдвинуться. Сидит сегодня на берегу живая девушка, а завтра будет каменный истукан.

Лунница явилась бесшумно. Засветилась в сумраке голубоватым сиянием и молча села рядом. Так близко села, что Марийка могла коснуться ее плечом. Могла, но не стала. Лишь мельком глянула в ее сторону и отвернулась.

— Я говорила с твоим мужем, — слетели с губ едва слышные слова. — Он обещал прийти.

— Обещал? — возмущенно дернулась Марийка. — Так чего же он тянет? Ждет, пока обращусь я в каменную глыбу?

— Сидит в тебе горькая обида, — вздохнула Лунница. — Обратилось Родмень-озеро в болото, и сгорела дубовая роща. Так велика сила твоего гнева.

Марийка разом сникла. Вспомнила она, как метались в огне пожара человеческие тени. Все сама видела в зеркальном отражении озера, поэтому поверила каждому слову.

— Не оставляй детей сиротами, — прошептала Лунница и коснулась озябшего плеча. — Дождись Матвея, не уходи в камень раньше времени.

— Да как же? — всплеснула руками Марийка. — Разве я нарочно? Нет у меня над этим воли…

— Есть! — пожала ее ладонь Лунница. — Найди в себе хоть капельку любви и прощения. И он придет.

* * *

Давно уже остыли черные головешки. Нет больше могучих стволов, а торчат из земли обугленные пеньки. Богато укрыло поляны толстым слоем пышного пепла. Вырастут на этом месте густые травы, но больше не будет позванивать над головой резная дубовая листва. Намедни еще шумела дубрава, да вся под корень сгорела.

Яника упала на колени. Пусть покроется пятнами подол рубахи — разве важно это теперь? Засыпало золой ход в другие земли, и не видать ей больше матери и отца. По грязной щеке скатилась первая слеза.

Ей бы рыть сейчас землю, как дикому зверю, но не знает, где. Да и разве под силу это несмышленой?

Мало еще знала Яника, можно сказать, что совсем ничего. Однако догадалась, что вместе с густолистой дубравой ушла и дорога на другую сторону. Запечатаны врата.

Она слепо водила руками над землей, пытаясь найти ямку, в которой прежде стояла вода. Ту ямку, где она последний раз видела лицо отца. Отгребала в сторону обгорелые головешки и шарила на глубине. Может быть, эта ямка, а может, и другая. Как тут разберешь? Ушла вода, не выдержала встречи с огненным духом. Уступила.

— Мама, — прошептали обветренные губы. — Где ты, мама?

В ответ донеслось далекое мычание. Отправили ее подоить кормилицу, а она со всех ног к болоту. Яника поморщилась. Сейчас начнут кричать, искать. А ей бы повесить на плечо котомку и уйти куда глаза глядят. Найти еще одну дубовую рощу на берегу бескрайнего озера. Может, там есть дорога в земли Мертвого Леса?

— Яника! — позвал густой голос.

Девочка вздрогнула. Узнала. Зачем он пришел? Она ведь просто хочет побыть одна и излить свое горе.

— Почему ты снова убежала? — терпеливо спросил Степан. — Миленка испугалась и плачет.

Яника быстро закивала головой. Ей бы вырваться на волю сизокрылой голубицей, а кто же за сестренкой смотреть будет? Торопливо размазывая по лицу мокрые дорожки, она обернулась.

— Пойдем домой, — ласково сказал он и протянул ей мозолистую руку.

— У меня нет дома, — всхлипнула девочка.

— Ничего, — вздохнул Степан. — Построим новый.

— У меня нет дома, — упрямо повторила девочка. — И никогда больше не будет.

* * *

Кот угрюмо таращил желтые глаза в подползающую все ближе темноту. Огромные лапы его подрагивали, готовые в любой момент выпустить на волю острые когти.

Никогда еще не было ему так неуютно. Не боялся он никого и ничего, но сегодня все иначе.

Баюн тоскливо оглянулся по сторонам, выискивая голубоватый силуэт, но нет — тихо и мрачно вокруг. Скребутся где-то у входа в пещеру обретающие плотность тени. Если войдут они в полную силу, одними когтями не справиться.

Попросить бы помощи у Стражей, да разве докричаться до них теперь? На такую глубину они забрались — никто не услышит. И почему таким безвольным оказался Матвей? Отчего лежит он на берегу и не пытается еще раз пробиться в прошлое? Неужто и в самом деле так страшно?

Кот мягко спрыгнул на желтый песок и, пружиня лапами, неслышно подошел к лежащему ничком человеку. Сел рядом и слегка тронул за плечо мягкими подушечками. Матвей даже не шевельнулся. Чего он ждет?

— Ты чего? — потормошил его Баюн. — Уснул, что ли?

— Нет, — раздался бесцветный голос.

— А чего лежишь тогда? — недовольно спросил кот.

— А что мне еще остается? — глухо пробормотал Матвей.

— Разве не сказала тебе Лунница, что надобно делать? — выпустил он когти и прочертил на песке глубокие борозды.

— Почему она ушла? — с трудом приподнялся Матвей и сел, прислонившись спиной к камню. Руки его крепко обхватили колени, словно пытался он сохранить утекающее из тела тепло.

Желтые глаза скользнули по бледному лицу. Нет, этот долго не протянет: уже просвечивает сквозь прозрачную кожу мертвенная синева.

— Лунница не верит в меня, — хрипло сказал он, — поэтому она ушла.

— Поднимайся и иди, — сухо ответил кот и подтолкнул его громадной лапой. Фыркнул сердито и задрожал усами. Одно дело — нянчить детей, а тут здоровенный лоб на песке сидит и плачется, как девица.

— Я не смогу, — угрюмо мотнул головой Матвей и снова лег на песок. — Без нее не смогу.

* * *

Глухо стучали топоры, скрипели бревна. Со всех сторон тянулись к погорельцам груженые телеги. Шли мужчины.

Не впервой горели деревни, оттого не удивились, когда прошел по окрестностям клич.