верная подруга Татьяна делала вид, что очень рада за Глашу, сама же, после дневной работы и суеты салона мадам Бонне, ночами рыдала в подушку, осознавая, что подобное общение Глафиры с князем может вполне закончиться браком. Таня понимала, что такой исход неизбежен. Понимала, но втайне надеялась на иное. Она мечтала о маленьком постоялом дворике или трактире, где бы смогла зажить хозяйкою с Глашей, подобно двум сестрам. И ни один человек в мире не смог бы упрекнуть их в чем-то неприличном. Они бы вместе ходили в церковь, вместе коротали вечера и долгие зимние ночи. Она бы подавала своей ненаглядной Глафире сладости. Прямо в постель.

В глубине души она давно примирилась сама с собой, со своим природным естеством. Ей казалось, что бог не осудил бы ее. Кому она сделала плохо? Она сама – маленькая и несчастная женщина, родившаяся на свет, чтобы полюбить не мужчину, а женщину. В чем ее вина? Теперь она чаще ходила в церковь, не боясь, ступала на ее порог и долго вглядывалась в строгие образа в золоченых окладах. Ей нравились церкви в этом огромном чужом городе. Их было много, и все они были красивы.

И как простая деревенская баба, Таня молилась о сокровенном. О своей греховной любви, казавшейся ей ныне вполне допустимой. Она устала оправдываться перед собой и невидимыми судьями и теперь все смелее взирала на образ Спасителя.

* * *

Санкт-Петербург 1860 г.

Весна стремительно влетела в город, принеся с собой свежие ветры, напоенные солью морей. Переменчивость погоды не удивляла уже двух наших беглянок. Теплые солнечные деньки уступали неделям туманов и дождей. Грохотали весенние грозы.

– Шла сейчас из лавки по проспекту, ветер дул прямо в лицо, – жаловалась Татьяна. – Свернула за угол, ан ветер снова в лицо. Куда не повернешь, всяк обдует. Смотри, одевайся теплее, если гулять пойдешь, а лучше вообще сиди дома.

Скрипнула дверь, в комнату к Глафире зашла Мари. Таня тут же удалилась к себе.

– Завтра у тебя будет свидание в зеркальной комнате[39].

– Зеркальной?

– Да, ты помнишь, я тебе о ней рассказывала. Там шел у меня ремонт, меняли два разбитых стекла.

– Вы мне покажете ее?

– Нет, там нет ничего особенного. Сама потом увидишь. Есть, конечно, свои прелести, но пусть это будет для тебя сюрпризом.

– После средневековой «пыточной» я так боюсь ваших сюрпризов.

– Глашенька, да это еще только начало. Я редко ставлю тебя на третий этаж. Там чаще отрабатывают другие девочки. Я берегу тебя. Ты слишком дорого стоишь.

– О, это так великодушно с вашей стороны, – небрежно, с долей сарказма ответила Глаша.

– Зря ты думаешь иначе. Я очень люблю тебя. Почти также, как твоего непутевого братца. Так и молчит этот негодник. Нижегородский жуир. Неужто сложно написать мне письмо? Видно, самой придется ехать.

При упоминании о Владимире, Глафира напрягалась. Она тут же забывала, о чем говорила накануне, в груди становилось тревожно и сладко. Она все еще любила его.

«Володя, любимый, где же ты? Как я соскучилась. Неужели я тебе безразлична?» – думала она, оставаясь наедине со своими мыслями.

Вся вереница посетителей этого фешенебельного борделя – молодые и старые, красивые и не очень – все они, были безликой, серой массой на фоне образа любимого Махнева. И ни Горелов с его оголтелой страстью, развратной и болезненной, ни князь с лаской, добротой и щедростью – никто из них не мог при всем желании вытеснить образ его, единственного и любимого. Правда, Глафира совсем смутно припоминала еще одного господина с волосами чуть рыжеватого оттенка. Он дарил ей розы и танцевал с ней. Но далее она путала сны с явью, силясь припомнить нечто более важное. Но и этот рыжий странным образом сливался с личностью ее ненаглядного кузена. Но, почему? Этого она не знала. Как только она начинала мучительно вспоминать детали, перед глазами, словно волчок, начинал вращаться кораблик Адмиралтейского шпиля. И чем сильнее она думала, тем сильнее крутился этот флюгер.

Став зрелой женщиной, и по воле обстоятельств познав множество мужчин, она словно бы собрала все краски, тона и черты характера каждого из них, сравнила с «золотым эталоном» и поняла, что все ее потуги забыть Владимира, обречены на провал.

– Твои фиалковые глаза вновь погрустнели, – Мари с улыбкой заглядывала ей в лицо. Я даже знаю, о ком ты сейчас думаешь. Глупая. Ты все еще любишь его…

Глафира упорно молчала, закусив губу.

– Ты живешь у меня совсем недавно. Боже, какие твои годы. Встретишь ты и тут себе новую любовь. Или же князь? Чем плох Вольский, чтобы полюбить его?

– Он слишком хорош.

– Ну, да. Прав был Махнев: «Женская любовь является загадкой природы. Отчего вы не влюбляетесь в хороших, добродетельных мужчин? Вам негодяев только подавай. Вот, и кушайте на здоровье!»

– Цитируете своего кумира? – усмехнулась Глаша.

– Твоего кумира, дурочка. Скажи, есть ли во всей столице вторая мамочка, которую бы заботили амурные переживания ее девки?

– Вряд ли…

– Вот и я думаю о том же. Не забудь, завтра вечером у тебя назначена зеркальная комната. За полчаса я зайду за тобой. Сделать клистиры, прическа, бритье. Чтобы к семи вечера была готова, – уже холоднее произнесла Мари.

– Сколько их будет?

– На месте узнаешь.

Громче обычного Мари хлопнула дверью.

«Кажется, я слишком злоупотребляю хорошим расположением Мари, – расстроено думала Глаша. – Все не к добру».

* * *

Мари Бонне прошла по длинному коридору и оказалась возле комнаты шоколадной Софи.

Надо бы сказать, мои дорогие читатели, что кроме чернокожей Софи, в салоне проживали и другие иностранки. Здесь были две польки, две немки, одна финка, англичанка, две француженки, три еврейки и даже грузинка. Но именно Софи была для Мари дороже всех остальных ее пансионерок. Мари многое прощала своей чернокожей подруге. Прощена она была и за то, что чуть не изуродовала другую девушку. Никто не знал, отчего этой муринке[40] все сходило с рук…

– Как ты, моя черная пантера? – спросила Мари.

Комната Софии была выполнена в ярко красных тонах. Алый шелковый балдахин укрывал в уютной колыбели чернокожую красотку, чья фигурка хрупкими точеными линиями напоминала арабеску из слоновой кости. Густые вьющиеся волосы разметались по подушке. Софи лежала, взгляд темных глаз в обрамлении бархатных ресниц, терялся в складках шелкового полога.

Дверь скрипнула, Софи приподняла голову и повернулась на бок.

– Bonjour, ma chère.

– Ну, что ты у меня снова грустишь? Глаза на мокром месте, – проговорила Мари и чмокнула Софи в щечку.

Она упала на кровать рядом с Софией