маленькая белая птичка, парящая в небе над любимым гордом. И ей приятно купаться в свежих струях весеннего ветра. Она летит над Дворцовой площадью и садится на крест ангела. Ей совсем не страшно, ей хорошо, а после она снова становится женщиной, и чьи-то сильные руки несут ее в ночном небе.

– Скажи, кто ты? Володя, где ты, любимый? Я соскучилась по тебе. Это ведь ты? – шепчет она.

Но шепот тонет в поцелуе – неземном от нежности и страсти.

Пробуждение было легким. Она смотрела на синеющее окно, в просвете которого стояла бутылка со свежей, ярко красной розой.

* * *

Князь Вольский был на вечернем приеме у своего давнего друга, графа Рысакова. После ужина и игры в вист, дамы удалились в свои, дамские комнаты, слушать приглашенного стихотворца. Мужчины курили в специально отведенной комнате фамильного особняка графа. Князь зашел в курительную комнату в тот момент, как меж приглашенными господами шел оживленный мужской разговор. Князь закурил и отошел немного в сторону, за кадку с раскидистой пальмой.

– Нет, господа, – говорил молодой человек военной выправки, некто граф Белов, родственник графа Рысакова. – Вот уже две недели я таскаюсь в этот чертов дом на Измайловской, в салон мадам Бонне.

– Это тот дом, с ротондой на крыше и ангелочками?

– Да. Доходный дом Сухомлиной.

– Бонне? – переспросил его один из мужчин. – Я знал одного французика, по фамилии Бонне. Он часто бывал на балах у госпожи Д-ской. Эдакий дерганный и напомаженный фигляр.

– Не знаю я, чью фамилию носит тамошняя мамочка.

– Мамочка? Граф, вы снова пустились во все тяжкие? Девки, вино, разврат? – рассмеялся пожилой и толстый господин.

Вольский видел его впервые у своего друга.

– Помилуйте, Андрей Федорович, так ведь покой – удел мечтателей. А я – исключительно человек дела. Да и молод я еще, чтобы позволить себе целибат.

– Эх, где мои младые года? Ну и что, эта мамочка? Хороша ли сама? Хороши ли ее девки?

– Да, таких девок нет во всей столице. Что ни пташка, то княжна или бывшая курсистка. Все по-французски лопочут, на фортепьяно играют недурственно. И притом ходят почти в неглиже или туалетах роскошных.

– Так уж и княжны?

– Да-с, дорогой мой. Всякое случается в свете. Может, не от хорошей жизни такие дамы попадают в бордель. Но, по ним того не скажешь. Все здоровые, лощеные, одеты лучше светских львиц.

– Ай да, карамболь! Девки?!

– Девки, да-с! Их девками-то назвать нельзя. Все по отчеству к друг дружке обращаются. С ними нельзя вот так вот запросто, везде свой бонтон и куверт.

– И что, присмотрели ли вы себе красотку?

– Я славно провел время уже с парой из них.

– Экий вы прыткий!

– Да-с. Жаден я до скоромного. Есть такой грех. Но что эти две? Хорошенькие – слов нет. Но мечта моя совсем об иной.

– Это о ком же? Еще одна девка? – рассмеялся полный господин.

– Да, нельзя и девкой ее назвать…

– А что так?

– Уж больно породиста, тонка, изысканна.

– Так-с? А за чем дело-то встало? Купите, да пользуйтесь, коли она-таки девка. Чай, и желтый билет имеет?

– Вот-с, господа, какой афронт. Дело в том, что Глафира Сергеевна, а именно так зовут эту прелестницу, почти недоступна.

Услышав имя той, которой он грезил уже пару месяцев, Константин Федорович вздрогнул и напрягся.

– Как может быть недоступной девка? – фыркнул толстяк.

– А дело в том, господа, что сия фемина настолько обворожила всех посетителей этого дома, что на нее расписана очередь.

– Ловко! Так и вы запишитесь в ее конец.

– Записался. Только очередь моя подойдет аж в начале мая. Каково?

– Так у этой девки непочатый край работы! – расхохотался толстяк.

Смеялись все, кто был в курительной комнате.

Когда князь покинул курительную, то ему казалось, что смех этих мужчин преследует его даже в вестибюле. Спустившись с лестницы, он встал возле балюстрады, отделяющий второй этаж от первого. И посмотрел вниз. Мраморный пол первого этажа с турецким ковром и швейцаром в синей ливрее – все это бросилось в глаза так, словно он летел с высоты вниз. Пальцы больно сжали виски. Краем глаза он глянул на высокое зеркало и увидел там свое отражение с красным лицом и почти безумным взглядом.

«Девка! Она обычная алчная девка. А я – глупец, лелеющий призрачные мечты. Неужели ей мало денег и подарков? Или похоть ее тому виной?! Но очередь из кобелей??? Это уже слишком! Пойду и прикончу ее разом. А там – пусть хоть острог».

Пока он шел от подъезда особняка до собственного экипажа, холодный порыв ветра чуть не сорвал с него шляпу. Вольский встал возле кованой ограды.

«За что мне это? Зачем я полюбил ту, на которой стоит печать позора? Ведь о ней теперь знают все в свете. Если я женюсь на ней, то от нас закроются все двери. Никто не подаст мне руки. Ну, и пусть. Я люблю ее. Я увезу ее в Италию… Безумец! Ты ей не нужен! Лучше я задушу ее…»

* * *

Глафира приходила в себя после «пыточной» комнаты и получила в награду от Мари, как та и обещала, четыре дня отдыха. Вечера она проводила с Татьяной, днем гуляла по столице, задумчиво поднимая голову к крышам высоких домов. А потом, неожиданно для себя, взяла извозчика и поехала в центр города на Дворцовую площадь. Она смотрела и смотрела на Александрийскую колонну, пытаясь мучительно припомнить, зачем она здесь. Пред мысленным взором всплывали крылья, крест и склоненное лицо ангела. В той близости, что можно дотянуться рукой. Что это было? Где она могла видеть это все так близко? И небо. Звездное небо.

Потом она пошла на набережную. Шел Невский ледоход с огромными серыми и белыми льдинами. Возле реки было свежо. Глафира брела по набережной, кутаясь в меховой воротник, стараясь не смотреть в лица прохожих и на дорогие экипажи.

К вечеру она была дома. Испуганная Татьяна встретила ее в комнате.

– Тебя где носит? Я уж извелась вся. Князь твой приходил.

– Какой князь? – растерянно спросила Глафира.

– Как какой? Ты что! Вольский Константин Федорович.

– И что? Что ему угодно?

– Вот уж не знаю, пришел мрачнее тучи. Злой какой-то. Не застал тебя, ушел прямо в шубе, и в сапогах, по коврам. Мари еще не видала. Сказал, что через час вернется. И без цветов и подарков.

– Довольно цветов и подарков, – безразлично отмахнулась Глафира, стягивая с руки перчатку.

– Ты знаешь, он скоро вернется, а я пока спущусь к себе, от