было очень горячо – от жарких тел и мужского дыхания. Воздух комнаты, казалось, полыхал. Плавилось и тело Глафиры, струясь влагой и капельками пота.

Потом стало прохладнее – словно бы подул лесной ветерок. Глафира даже услышала, как ей показалось, шорох листвы. И запахи пошли иные. Разреженный, наполненный потом, мускусом и острым запахом семени, воздух зеркальной комнаты внезапно стал свежее. Откуда-то потянуло хвоей и лесными травами, запахло тиной и болотом. Вдалеке заухал филин.

От прохлады тело вмиг покрылось мурашками. Глаша почувствовала, что ее пальцы зашевелились, стали двигаться и руки, а повязка на лице вновь стала обычным шелком. Глаша прикоснулась к лицу и сорвала с себя шарф.

О, ужас! В яркой зеркальной комнате стоял полумрак. Да и не комната вокруг была. Глафира поняла, что лежит спиной на срезе огромного дерева, а вокруг нее простирается ночной лес. И еловая ветка склонилась рядом. Пальцы опустились ниже и ощутили росистую траву. А над головой, в звездном небе, висела огромная и влажная луна. Она уже видела точно такую. Но где? Глафира посмотрела перед собой. Возле ее раздвинутых ног качался черный, высокий человек, широкий и мощный. С головы до ног его тело покрывала густая шерсть. А на макушке его красовались рога, похожие на рога обычного козла. От изумления Глаша даже не вскрикнула.

«Какой странный сон, – подумала она. – Похоже, я занималась любовью с сатирами. Да, этот человек и похож именно на сатира, каких я видела в детстве на картинках. Но как это возможно? Даже во сне?»

Сатир меж тем повернулся к ней в профиль и улыбнулся. И улыбка его, как ни странно, показалась ей обворожительной – белоснежный оскал походил на оскал молодого волка – сильного и ласкового. Сатир добродушно фыркнул, повел черным носом, будто втянул в себя ночной воздух. Стряхнул капли семени с огромного, красноватого члена и отпрыгнул от Глафиры на расстоянии нескольких шагов.

– Адью, дамочка, – пробасил он. – Было приятно, так сказать. Я и мои друзья, Анри и Ален, вам очень признательны за сие свидание. Засим разрешите откланяться. Надеюсь, еще свидимся.

И тут с Глафиры, словно шелковый платок с глаз, стало уходить жуткое наваждение, которое она посчитала сном. Она опустила глаза и увидела копыта, венчающие мускулистое и волосатое тело сатира. А рядом с копытами торчал и поигрывал, скручиваясь в кольцо, длинный и мощный хвост. Глаша закричала что есть силы. Раздался звон битого стекла. В комнате мгновенно загорелся яркий свет газовых ламп, растворяя собой пространство темного ночного леса, и превращая комнату в зеркальный геометрический многоугольник, с уходящими в перспективу множественными отражениями. И Глаша увидела, что в каждом их зеркал отразились фигуры трех, убегающих в зазеркалье сатиров. Они удалялись в разные стороны ровно до тех пор, пока их отражение не превратилось в маленькую черную точку, исчезнувшую на горизонте. Глаша вскочила с кровати и побежала вслед за последним из них. Голова закружилась от собственных отражений – она видела себя со всех сторон – голую с растрепанными волосами – и каждое отражение жило своей собственной жизнью. Теперь она была им не хозяйка. Казалось, что Глафира Сергеевна Рылова распалась на огромное количество Глаш, и каждая из них делала все, что хотела. Одно изображение корчило ей смешные гримасы и показывало язык, другое обнажало пышные ягодицы, призывно наклоняясь книзу, третье раздвигало ноги, четвертое красовалось грудью, пятое ложилось спать, шестое читало книгу, седьмое что-то жевало, а восьмое… Ей стыдно было смотреть на то, что делала восьмая Глаша.

– Боже! Я схожу с ума!

Она шарахнулась куда-то в сторону, и снова раздался звон битого стекла. Когда Глафира открыла глаза, она почувствовала, что лежит совсем в другом месте. Прямо под ней бежала дорога, покрытая терракотовой пылью, слишком яркой, чтобы быть реальной. Глаша привстала – она лежала в пыли, недалеко простиралось огромное лавандовое поле, уходящее синим краем до самого горизонта. Справа темнела полоска леса. Слева, в туманной дымке, трепетали чьи-то разноцветные дома.

– Где я?

Сиреневые, фиолетовые, цвета индиго, блё-раймондовые, милори, ультрамариновые мелкие цветы сплошь покрывали огромное поле. Она подошла к лиловым цветам – они источали тонкий, неземной аромат. Пальцы коснулись нежных на вид соцветий. По кустикам прошла волна, цветы отклонились от рук так, словно не желали ее прикосновений. Тут же послышалось какое-то странное бормотание на французском языке и ворчливый шепот. Глаша опешила и отдернул руку. Потом кто-то невидимый, с сильным французским прононсом, проворчал угрюмым старческим голосом:

– Не тронь мои цветочки.

Глаша отпрянула от поля.

– Что ты побежала-то за дядей лохматым? Или дел у тебя других нет? Дядя лохматый, лихой – заманит в топи болотные, чащобы лютые. Рано тебе еще мою лаванду нюхать. Придет срок, тады и понюхаешь. Всему свое время! Пошла прочь отседа!

От поля поднялся вихрь из лиловых лепестков, он смешался с оранжевой пылью дороги и обрушился на плечи испуганной Глафиры. Словно невидимый противный старикашка шугнул ее прочь, затопав на нее ногами.

У Глаши закружилась голова, стало трудно дышать. Одновременно с этим она почувствовала на лице холодные брызги – капли воды текли ей на голую грудь и живот. Кто-то невидимый словно бы тормошил ее, что есть силы, за руку. Последовали хлопки по лицу. И вмиг лиловое поле, вместе с дорогой и дальней полоской леса – все это пришло в движение, заколыхалось, подобно миражу в пустыне, и протекло густыми чернильными каплями прямо на мраморный пол. Она очнулась.

Глаша лежала все в той же зеркальной комнате. Только не на кровати, а прямо возле расколотого зеркала. Осколки его валялись рядом. Позади дыры зияла темнота. Напротив Глаши стояла Татьяна и тормошила ее за руки.

– О, очнулась! Глаша, ну что ты меня так пугаешь?!

– Где я?

– Где? – Таня передразнила ее матерным ответом.

* * *

Через некоторое время Глафира принимала ванну у себя в комнате, словно отмывая себя от всего того кошмара, который произошел с ней накануне. Татьяна сидела рядом, на низком табурете.

– Сколько время?

– Скоро шесть. Рассвело уже. Утро.

– Я пробыла там всю ночь.

– Я знаю

– А где Мари?

– Спит, наверное.

– А ты почему не спала?

– Не знаю. Сердце будто худое почуяло. Проснулась я в полночь, и места себе никак не найду. Стала молитвы читать, все одно – не проходит. Чую – с тобой беда приключилась. И, дескать, мне надо идти – тебя из блудины вызволять. Накануне мне любопытно стало: кто же тебя заказал в эту чертову комнату, от которой свистопляска в голове.

– И