О снах Декарта (письмо М. Леруа)[229]

Когда я получил Ваше письмо[230] с просьбой рассмотреть и дать толкование некоторым сновидениям Декарта, первым моим ощущением было смятение, поскольку работа над сновидениями без возможности получить от самого сновидца какие-либо указания на отношения, которые могли бы связать сны друг с другом или соединить их с внешним миром (а это явно тот случай, когда мы говорим о сновидениях исторической личности), способна, как правило, приносить крайне скудные результаты. Но в ходе работы выяснилось, что моя задача все же проще, чем казалось поначалу; тем не менее плоды моих исследований, без сомнения, покажутся Вам куда менее значимыми, чем Вы имели право ожидать.

Сны нашего философа относятся к тем, которые известны как «сновидения свыше» (Träume von oben). То есть это формулировки идей, которые вполне могли быть созданы и в состоянии бодрствования, и в состоянии сна и которые наполнились содержанием только в неких формах психических состояний сравнительно глубокого уровня. Вот почему эти сновидения по большей части предлагают нам нечто абстрактное, поэтическое или символическое.

Анализ сновидений такого рода обыкновенно приводит к следующему выводу: мы не можем понять сновидение, зато сновидец – или больной – способен распознать его сразу и без труда, при условии, что содержание этих сновидений очень близко его сознательным мыслям. Остаются разве что отдельные фрагменты, о которых сновидец не может ничего сказать; они-то и принадлежат бессознательному – и являются во многих отношениях наиболее любопытными.

В самых благоприятных случаях мы разъясняем эти бессознательные фрагменты посредством привнесенных сновидцем образов.

Именно такого способа рассуждения о «сновидениях свыше» – этот термин следует понимать в психологическом, а не в мистическом смысле – нужно придерживаться при изучении сновидений Декарта.

Философ сам их толкует, и мы, согласно всем правилам толкования сновидений, должны принять его объяснение, но надлежит здесь добавить, что путь к дальнейшему исследованию отнюдь не выглядит торным.

В подтверждение объяснений философа мы можем сказать, что препятствия, мешавшие ему мыслить ясно и четко, нам вполне известны: это представления о сновидении как о внутреннем конфликте. Левая сторона олицетворяет зло и грех, а ветер – это «злой гений» (animus)[231].

Разнообразные фигуры, которые появляются во сне, мы, разумеется, не можем опознать[232], хотя сам Декарт, если бы мы его спросили, наверняка бы с этим не затруднился. Причудливые элементы, которых, к слову, немного и которые почти абсурдны (скажем, «плод из чужой земли»), а также беглые словесные портреты остаются необъяснимыми.

Что касается упомянутого плода, или дыни, то сам сновидец исходно усмотрел в этом образе «прелести одиночества, воплощенные в сугубо человеческих побуждениях и заботах». Конечно, это неправильно, однако ассоциация идей, полагаю, может привести к верному объяснению. Если она соотносится с его греховным состоянием, то могла бы означать половую картину, занимавшую воображение одинокого молодого человека.

По поводу портретов Декарт оставляет нас в недоумении.

Приветственная речь во франкфуртском Доме Гёте[233]

Труд всей моей жизни был подчинен одной-единственной цели. Я наблюдал неочевидные расстройства психической деятельности у здоровых и больных людей и предполагал, опираясь на выявленные признаки, открыть – или, если угодно, разгадать, – как устроен аппарат, обслуживающий эту деятельность, и какие силы в нем взаимно действуют и противодействуют. Совершенные нами – мною, моими друзьями и коллегами – на этом пути открытия казались нам важными для построения науки о психике, позволяющей в равной степени понять нормальные и патологические процессы как части одного и того же естественного развития событий.

Эта неожиданная для меня награда[234] побуждает отринуть столь узкие воспоминания. Вызывая к жизни образ великого всеобщего гения, родившегося в этом доме, прожившего в этих комнатах свое детство, это признание призывает меня как бы оправдаться в его глазах и ставит вопрос о том, как сам он повел бы себя, упади его взор, внимательный к любому новшеству в науке, на психоанализ.

По своей разносторонности Гёте схож с Леонардо да Винчи, великим мастером эпохи Возрождения, тоже художником и исследователем. Но образы людей никогда не повторяются, а потому между этими двумя гениями нет недостатка в глубоких различиях. В натуре Леонардо да Винчи исследователь не уживался с художником, мешал тому и в конце концов, по всей видимости, его подавил. В жизни Гёте обе личности вполне уживались друг с другом, и одна порой позволяла другой преобладать. У Леонардо психическое расстройство связано, скорее всего, с той задержкой в развитии, которая устранила из области его интересов все эротическое – следовательно, и психологию. В этом отношении характер Гёте развивался куда привольнее.

Думаю, Гёте не стал бы, в отличие от многих наших современников, отвергать психоанализ за неприемлемый дух. Он сам в отдельных случаях приближался к психоанализу, что доказано многочисленными прозрениями, которые мы с той поры сумели подтвердить, а некоторые суждения, из-за которых нас критикуют и подвергают насмешкам, показались бы ему само собой разумеющимися. Так, например, он ведал о безусловной силе ранних эмоциональных привязанностей человека. Он прославлял их в посвящении к «Фаусту» – в поэтических фразах, которые мы могли бы повторять при каждом обращении к психоанализу:

Вы вновь со мной, туманные виденья,

Мне в юности мелькнувшие давно…

Вас удержу ль во власти вдохновенья?..

Воскресло вновь забытое сказанье

Любви и дружбы первой предо мной[235].

Он сумел разъяснить себе свои сильнейшие любовные увлечения зрелого возраста и так обращался к своей возлюбленной: «Ах, когда-то – как давно то было! – ты сестрой была мне иль женой»[236].

Ясно, что он вовсе не оспаривал неизбывную склонность рассматривать лиц собственного семейного круга в качестве объекта.

Содержание сновидческой жизни Гёте передавал красноречиво:

Что в полночный тихий час

Слышимо душой,

Очаровывает нас

Тайною мечтой[237].

За магией этих строк мы опознаём древнее, почтенное и бесспорное высказывание Аристотеля – сновидения суть продолжение нашей душевной деятельности в состоянии сна[238]; также здесь налицо признание бессознательного, впервые введенное в обиход психоанализом. Не находит разрешения, пожалуй, только загадка искажения образов в сновидениях.

В своем, быть может, наиболее изящном произведении – драме «Ифигения в Тавриде» – Гёте являет нам трогательный пример искупления, освобождения страдающей души от бремени вины, и катарсис по его воле осуществляется благодаря страстному излиянию чувств под благотворным