Вена, 13 декабря 1932 года

Уважаемый господин Бретон!

Прошу прощения за то, что снова вынужден вернуться к случаю с Фолькельтом. Для Вас все это, может быть, не имеет большого значения, но я крайне чувствителен к такого рода упрекам, тем более когда они исходят от Андре Бретона; для меня это очень болезненно. Я писал Вам вчера, что имя Фолькельта присутствует в библиографии немецкого издания «Толкования сновидений», но во французском переводе оно почему-то опущено, что оправдывает меня (и в известной мере оправдывает Вас, хотя Вы могли бы выражаться не столь сурово в своей критике и не ставить мне на вид, что есть, оказывается, некий автор, «о котором в библиографии… старательно и многозначительно умалчивается»). Видимо, в данном случае налицо мелкая небрежность со стороны французского переводчика. Впрочем, винить его тоже не стоит. Я провел проверку и выяснил следующее: мое «Толкование сновидений» с 1900-го по 1930 год выдержало восемь изданий. Французский перевод выполнен по седьмому немецкому изданию. Так вот, имя Фолькельта встречается в библиографии первого, второго и третьего немецких изданий, но отсутствует во всех последующих, и потому французский переводчик не смог его внести.

Четвертое немецкое издание (1914) – первое, на титульном листе которого значится: «При участии Отто Ранка». С той поры именно Ранк взвалил на себя ответственность за библиографию, а я этим списком литературы больше не занимался. Должно быть, ему попросту не пришло на ум соотнести имя Фолькельта с библиографией. Но это вовсе не означает, что он поступил так по некоему злому умыслу. Хотя, конечно, он вполне осведомлен о том, что Фолькельт не может считаться первооткрывателем символики сновидений, что эта честь по праву принадлежит Шернеру, о чем я несколько раз упоминал в своей книге.

По-прежнему искренне Ваш,

Фрейд

* * *

26 декабря 1932 года

Уважаемый господин Бретон!

Благодарю за Ваше доброе и обстоятельное письмо. Думаю, Вы могли бы ответить куда короче: «Столько шума из-за пустяка», – но Вы благосклонно отнеслись к моей щепетильности в данном случае (сознаю, что она представляет собой, несомненно, реакцию на чрезмерное честолюбие, которым я страдал в детстве, но которое, к счастью, преодолел). Ни одно из прочих Ваших критических замечаний не вызывает у меня отторжения, хотя я, безусловно, вижу сразу несколько поводов для полемики. Так, например, я считаю, что не довел анализ собственных сновидений до уровня изучения сновидений других людей по той простой причине, что дело тут вовсе не в чрезмерной сексуальной застенчивости. Увы, в противном случае мне пришлось бы довольно подробно раскрывать и предъявлять публике тайную подоплеку сновидений, которые разъясняются моими отношениями с недавно почившим отцом. Смею думать, что был вправе избавить читателя от этих подробностей и от истории преодоления инфантильных устремлений.

Отважусь на признание, которое прошу принять без гнева! Мне известно об искреннем интересе, который Вы и Ваши друзья питаете к моим исследованиям, но сам я не в состоянии уяснить, что такое сюрреализм и чего он хочет. Может быть, мне, человеку столь далекому от искусства, и не дано этого понять[249].

Искренне преданный Вам,

Фрейд

Письмо Георгу Фухсу[250]

После прочтения Вашего письма[251] я преисполнился глубочайшим сочувствием, но вскоре эту волну прогнали два соображения – по поводу внутренних затруднений и внешних препятствий. Цитата из Вашего собственного предисловия служит удачным разъяснением первого: «Без сомнения, на свете достаточно тех, кому свойственно настолько дурное мнение о современном культурном человечестве, что они отрицают и существование мировой науки». Я считаю себя одним из таких людей. Например, я не могу согласиться с мнением, будто обращение с осужденными является позором нашей культуры. Напротив, сказал бы я публично, оно находится в полной гармонии с нашей культурой, является необходимым выражением той жестокости и того непонимания, которые преобладают сегодня среди культурного человечества. Если каким-то чудом люди вдруг сочтут, что реформа пенитенциарной системы является первейшей и самой неотложной задачей нашей культуры, то наверняка не преминет выясниться, что капиталистическое общество не располагает средствами для покрытия расходов, необходимых для этой реформы. Что касается внешних препятствий, они обозначают себя в тех отрывках Вашего письма, где Вы превозносите меня как признанного интеллектуального вожака современности и культурного новатора и приписываете мне привилегию быть услышанным всем культурным миром. Ах, дорогой друг, если бы только это было так! Тогда бы я охотно с Вами согласился. Но мне кажется, что я – persona ingrata, если не ingratissima[252], у немецкого народа, в равной степени ученого и необразованного. Мне приятно думать, что Вы не решите, будто я всерьез огорчен подобным отношением. Прошли десятки лет с тех пор, как я в последний раз выказывал такую глупость; а если принимать в расчет ваш пример, она и вовсе смешна. Об этих банальностях я упоминаю лишь для того, чтобы снова подтвердить: не ко мне следует обращаться за покровительством для книги, которая призвана привлечь симпатии читателей к благому делу. А сама Ваша книга, позвольте добавить, трогательная, благородная, мудрая и добрая.

Предисловие к книге Мари Бонапарт «Эдгар По. Психоаналитический очерк»[253]

В этой книге мой друг и ученица Мари Бонапарт[254] направляет луч психоанализа на жизнь и творчество великого художника, принадлежавшего к болезненному типу. Благодаря ее толкованию становится понятным, в какой степени характер произведений По обусловлен его человеческим своеобразием, а еще мы уясняем для себя, что само это своеобразие было сгустком сильных эмоциональных привязанностей и мучительных переживаний ранней юности. Исследования подобного рода не обязаны объяснять гений художника, зато они показывают, какие мотивы его пробудили и какой материал ему преподнесла судьба. Изучать законы человеческой психики особенно привлекательно на примере выдающихся представителей рода людского.

Лу Андреас-Саломе[255]

Пятого февраля этого года фрау Лу Андреас-Саломе мирно скончалась в своем маленьком домике в Гёттингене в возрасте почти 76 лет. Последние двадцать пять лет своей жизни эта замечательная женщина увлекалась психоанализом, в который внесла ценный теоретический вклад и который успешно практиковала. Не будет преувеличением сказать, что все мы посчитали честью, когда она влилась в наши ряды, пополнив строй товарищей по оружию и привнеся свежую струю в обоснование истинности теорий психоанализа.

Известно, что еще в юности она тесно дружила с Фридрихом Ницше и выказывала глубокое понимание смелых идей этого философа.