этот вечер крутится слишком много девушек. – Там скалы на пляже или что-то в этом роде. Это место находится в Австрии.

– В Австралии, – машинально поправляю я, и улыбка медленно сходит с моего лица.

– О да, точно! – подтверждает М… Неважно. – Всегда их путаю.

Я допиваю свою пинту и заказываю еще по одной для всех. Морщусь от горького привкуса пива или же от компании, которая медленно, но верно становится мне в тягость, я сам не понимаю.

Большую часть дня я провожу, крутясь возле телефонной трубки на первом этаже. Я читаю там книги, я там обедаю, там я пытаюсь заняться какими-то текущими незначительными делами, убеждая себя, что вовсе не жду звонка.

Это выглядит глупо, и является глупостью на самом деле, потому что Эмма ничего мне не обещала, а я все никак не могу свыкнуться с мыслью, что человек, проявивший ко мне немного доброты, ничего мне не должен.

Девушка справа кладет руку на мое плечо, и я мелко вздрагиваю от этой нежелательной близости. Сказываются старые привычки, когда я еще был слепым.

– Да, мы хотим поехать! – радостно сообщает она, когда Роб приглашает всех к себе домой на ночные купания в бассейне, и поглядывает в мою сторону.

Все эти разговоры только пустая болтовня, но я подмечаю каждое слово, каждую мелочь, которая вновь заставляет меня вспомнить об Эмме. О ее рассказах про Австралию или о нашем первом поцелуе в запертом на ночь бассейне.

Мне делается здесь душно, я хочу уйти. Я допиваю свое пиво, лгу, что завтра рано вставать, и с легкостью нахожу еще с десяток отговорок под недовольное ворчание и порицания всех присутствующих.

Я возвращаюсь домой, принимаю душ и спускаюсь вниз. В гостиную, где стоит телефон. Кидаю на него короткий взгляд и беру очередную книгу. Глаза слипаются от выпитого, я едва ли могу разобрать текст, и вдруг в голову приходит мысль: только сейчас я вспоминаю, что в Австралии совсем другое время. Я готов ударить себя по лбу от осознания собственной тупости.

Надо бы узнать о разнице в часовых поясах и принести сюда подушку с пледом, если понадобится.

Мой караул возле телефонной трубки продолжается несколько дней. В понедельник я поднимаюсь с постели рано, едва выходит солнце. Спускаюсь вниз и застаю в холле Гарольда.

– Доброе утро, – здороваюсь, всматриваясь с надеждой в кипу газет в его руках, пытаюсь выискать то, что так отчаянно жду.

– Здравствуйте, Уильям, – широко улыбается он. – Хорошо, что я встретил вас. Передам лично в руки.

Он протягивает мне конверт без имени и обратного адреса, который я принимаю дрожащей рукой. Благодарю его и практически сбегаю, кивнув на прощание, чтобы как можно быстрее остаться в одиночестве.

Я разрываю конверт и жадно вчитываюсь в строчки, не веря своим глазам. Я перечитываю их вновь и вновь, пока горничная не начинает греметь посудой, накрывая на стол к завтраку.

Прячу письмо в карман, как только слышу чьи-то шаги.

Это мама, и я желаю ей доброго утра, не в силах скрыть глупой улыбки.

Глава 11

– Уильям, – мама тихо стучит в дверь моей комнаты. Не входит, пока я не отвечаю. – Может, ты спустишься к ужину?

– Спасибо, мама, я не голоден.

Я лежу на кровати прямо в одежде и безразлично изучаю стену напротив. Одной рукой подбрасываю и ловлю маленький кожаный мяч, что полностью помещается в моей ладони.

– Ты почти неделю не выходишь отсюда. У тебя что-то произошло?

Я зло ухмыляюсь, вспоминая все дерьмо, что случалось со мной за последнюю пару лет. И даже событие, которое я не без основания считал одним из самых важных в жизни, теперь омрачено враньем девушки, которая попросту издевалась надо мной все это время.

– Даже не знаю, с чего начать, – отвечаю с сарказмом.

Не хочу грубить маме, она тут ни при чем, но ярость, чувство предательства и злость на собственную глупость отчаянно бурлят во мне, требуют выхода.

– Пожалуйста, давай не будем говорить об этом, – прошу я. – Разговоры ничего не изменят.

– Это неправда, Уильям, – настаивает мама. Подходит ближе и садится на край моей кровати. – Возможно, ты не можешь поделиться чем-то личным со мной, но ведь ты можешь рассказать Робу, например. Нельзя держать все в себе. Если ты откроешься кому-ни-будь…

– Откроюсь? – перебиваю я, поднимаясь с кровати. Запускаю пальцы в волосы, с силой их оттягивая. – Что ты понимаешь под открытостью, мама? Я уже попробовал однажды, ничего хорошего из этого не вышло, – кричу, не в силах остановить поток брани.

Я мучаю себя этим каждую ночь.

В деталях представляю, как Элизабет Мерфи выведывает у меня все секреты, все то, что я ни за что и никогда не рассказал бы ей, будь я зрячим. Как она смеется надо мной после, рассказывая об услышанном своим дружкам.

И вдруг все воспоминания из «Хепна», все то, что я считал светлым и добрым, окрашивается в серые цвета, покрывается гнилью, увядает на глазах.

Мои глупые шутки, мои неловкие попытки понравиться девушке, что ненавидела меня с самого детства, эта нелепая бумажная роза, мое признание, сделанное в нашу первую и последнюю ночь в лечебнице.

Я готов истерично смеяться и рвать на себе волосы. Я готов разбежаться и удариться головой о стену, лишь бы забыть об этом. Лишь бы хоть секунду не вспоминать весь этот позор.

– О ком ты говоришь, Уильям? – тихо спрашивает мама. – Кому ты открылся?

Я качаю головой и устало закрываю лицо ладонями. Ладно, хуже уже не будет. Просто не бывает.

– Я встретил девушку, – говорю. – Там, в «Хепне», в последние дни перед… – осекаюсь, потому что об операции моя мама не знает и не узнает никогда. – Перед моим выздоровлением. Она понравилась мне. Очень понравилась. Мы… – отчаянно пытаюсь подобрать слова, мои скулы краснеют. – Мы стали близки с ней за те одиннадцать дней. Я рассказал ей очень много личных вещей.

Я замолкаю надолго и запрокидываю голову, глядя в потолок. Теперь, когда я произношу все это вслух, собственное поведение кажется мне донельзя глупым и наивным.

Одиннадцать дней – очень короткий срок, а я так отчаянно ухватился за образ девушки по имени Эмма, что с легкостью додумал в голове все ее качества, ее чувства ко мне, ее жизнь в Австралии, которой на самом деле никогда не было.

Это сложно понять тому, кто не находился в одиночестве полтора года. Запертый в палате по собственной воле, в полной тишине и темноте.

– Что произошло потом? – аккуратно подталкивает меня к дальнейшему рассказу