— Вы говорили с ней.Это был не вопрос. Он уже сообщил ей об этом через слуг.— Она просила меня увидеть?

— Да.

— И вы отказали.

— Отложил.

Она медленно отпустила ручку и вошла глубже.

— Потому что так безопаснее?

— Потому что она лгала раньше, чем успела назвать тебя дочерью.

Аширо остановилась.

— О чём? — тихо спросила она.

Даард откинул верхнюю табличку на столе.

— О том, что она “просто женщина” и не вмешивается в политику мужчин.

Аширо посмотрела на таблички. На его руку. На коготь, лежащий рядом с эльфийским именем. Потом снова на лицо советника.

— Она так сказала?

— Да.

Конечно. Мать всегда умела стоять в стороне от собственной вины. Отдать дочь — и говорить о чести крови так, будто честь жила не в поступках, а в правильно подобранных словах. Это было до боли привычно.

Аширо почувствовала, как внутри что-то маленькое, стыдное, почти детское всё-таки оборвалось. Значит, надежда была, совсем крошечная, но была.

— Я хочу её увидеть, — сказала она.

Даард медленно выпрямился.

— Знаю.

— Не запрещайте.

— Не запрещаю.

Она насторожилась.

— Но?

Он не сразу ответил. И вот тут Аширо заметила: он уже не стоял за столом неподвижно. Он сдвинулся, но не прямо к ней, а по дуге. Как зверь, который подходит к раненому существу и не хочет спугнуть.

Хвост скользнул по полу широким тёмным полукругом, но не замкнулся. Между кольцом и дверью оставался зазор. Между ним и окном — тоже. Он оставил ей пути.

— Встреча будет здесь, — сказал Даард. — При мне, без ментальных плетений и без личных предметов из её рук и касаний, пока я не разрешу.

— Она моя мать.

— Именно.

Аширо вздрогнула и тут же разозлилась на себя за это. Но Даард не сделал вид, что не заметил. Он просто остановился. Не ближе, чем нужно, но и не дальше, чем хотелось его зверю, если судить по тому, как напряглась линия его плеч.

— Вы думаете, она причинит мне вред?

— Думаю, она уже причиняла. И умеет делать это так, чтобы ты потом называла боль долгом.

Аширо отвернулась к окну. Саваш за стеклом дышал жаром и тревогой. Где-то внизу размещали эльфийские кланы. Где-то в левом крыле драконьи самки с потомством привыкали к чужим садам. Где-то за пределами гнезда её брат сидел в темнице, а мать пришла к воротам Маарц с лицом оскорблённой добродетели.

И ей всё ещё было больно. Вот что злило сильнее всего. Боль за мать, которая никогда не выбирала её.

— Она будет говорить, что я позорю дом, — тихо сказала Аширо — Что я неблагодарная. Что мой муж имеет право.

— Попробует.

— Что я должна думать о крови.

— Тогда спросишь, почему кровь думала о тебе только тогда, когда тебя нужно было отдать.

Аширо резко повернулась.

— Вы хотите, чтобы я спорила с ней?

— Нет.

Даард снова сдвинулся. Медленно. Кругом. Оставляя ей пространство, но сокращая расстояние так осторожно, будто каждый шаг был вопросом.

— Тогда что?

— Чтобы ты услышала, как она лжёт. Уже без печати, которая заставляет тебя молчать.

В комнате стало тихо.

Аширо смотрела на него долго. На лицо, которое умело быть жестоким. На рот, который мог приказать содрать кожу со стража — и в ту же ночь ждать её разрешения пошевелиться

На глаза, в которых сейчас не было жалости. Жалость унижала бы. Была внимательность. Опасная, хищная, почти невыносимая.

— А если я не выдержу?

— Тогда я оссстановлю встречу.

— И всё-таки будете рядом.

— Да.

— Чтобы защищать?

Он уже стоял почти рядом. Не касался. Только хвост скользил по полу, образуя вокруг неё неполное кольцо.

— Чтобы не дать ей снова назвать клетку семьёй.

Аширо опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали совсем немного. От удержанного движения: ударить, вцепиться в стол, закрыть лицо, сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать так много сразу.

— Я не хочу, чтобы вы говорили за меня. Даже если я замолчу.

Даард помолчал. И это молчание ей не понравилось. Потому что в нём была не ложь. В нём был выбор.

— Если ты замолчишь из-за сстраха — буду ждать. Если из-за плетения или из-за боли — оссстановлю.

Она подняла глаза.

— А если я просто не найду слов?

— Тогда это тоже будет ответ.

Аширо медленно вдохнула. Молчание тоже ответ. У неё в доме молчание женщины всегда считалось согласием. У мужа — подчинением. У матери — удобной пустотой, в которую можно вложить чужую волю.

А здесь он говорил: даже отсутствие слов может принадлежать ей. Шарх. Она не была готова к такому удару.

— Когда? — спросила она.

— Через час.

— Так быстро?

— Она хотела быссстрее.

Аширо почти усмехнулась. Почти. Даард обошёл её не полностью и остановился сбоку — там, где можно было протянуть руку и не выглядеть захватчиком.

Он не протянул. Сначала. Она заметила это, и оттого сильнее почувствовала, как он смотрит на её ладонь. На пальцы, сжатые до боли.

— Ты можешь отказаться, — сказал он.

Аширо посмотрела на него почти зло.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я не войду сама, она войдёт в мою голову раньше, чем я увижу её лицо.

Даард чуть опустил веки. Не улыбнулся. Но она почему-то поняла: ответ ему понравился.

— Тогда готовьссся.

Она кивнула. И только тогда он поднял руку.Так медленно, что это стало почти раздражающим. Будто она была дикой птицей, которую можно спугнуть неверным движением.

Аширо хотела отдёрнуться заранее. Просто потому, что могла. Просто чтобы доказать: он не имеет права. Но рука Даарда остановилась, не коснувшись её пальцев.

Ждал.

Она смотрела на его ладонь. Большую, тёмную, сильную. Ладонь существа, которое могло переломить ей запястье одним движением и которое сейчас не касалось, потому что разрешения не было.

Её злость дрогнула. Проклятый змайс. Аширо не отняла руку. Его пальцы коснулись её осторожно. Сначала костяшек. Едва-едва. Потом скользнули ниже, к пальцам, как будто он проверял не кожу, а границу. Она напряглась, но не отступила.

Он взял её ладонь. Тёплые пальцы легли вокруг её холодных, и несколько мгновений они оба смотрели на это так, будто происходило что-то важнее, чем просто прикосновение.

Потом Даард поднял её руку к губам.

Аширо застыла.