это всё? — удивляюсь я, с трудом веря в это. — Ты провел два года на Южной стороне, будучи ценным прихвостнем Дэниела, отвернувшись от семьи, друзей, своего Королевства, делая бог знает что во имя справедливости, и тебе просто... нечего сказать?

Маска так стремительно падает на его глаза, что я едва не отступаю на шаг.

— Ты меня не знаешь. Может, я что-то нашел, может, нет. Может, у меня достаточно грязи на Королей, чтобы сжечь это проклятое место дотла. А может, — выдавливает он сквозь зубы, — мне было что сказать, но она плюнула мне прямо в ебаное лицо.

Сила его слов ошеломляет меня так, что какое-то долгое мгновение я могу лишь таращиться на него.

— Чем я была для тебя, Ник? Какой-то побочной миссией? Ты увидел грустную, загнанную в ловушку девушку и подумал: «Ну, может, эту я смогу спасти»? Или я была просто больной наградой, которой ты утешался за время, проведенное на Южной стороне? Вот кто я? Твой утешительный приз?

— Видишь ли, ты думаешь, что это либо одно, либо другое, — говорит он, хладнокровно глядя на меня снизу вверх, — но ты была всем этим. И раз уж ты так жаждешь правды сегодня, пожалуй, я выдам тебе еще немного. Я не сожалею. Ни о том, что хотел тебя, ни о том, что взял тебя, ни о том, что спас тебя. — Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, щелкая пальцем по пруту клетки. — Каждому солдату нужно то, что поможет ему двигаться дальше.

— Ты больше не солдат, — указываю я.

Он оглядывается, указывая на дверь, на ключи.

— А ты не в клетке.

Я обхватываю себя руками, борясь с дрожью.

— И где же мы теперь? — задаюсь я вопросом.

Ник издает резкий короткий смешок.

— О, это никуда не уходит. От некоторых вещей просто не избавиться, Ласточка. — Когда он смотрит на меня, я вижу то, что так искала, но чего все равно не ожидала увидеть. В его глазах — боль. Это потеря, которая древнее клетки, в которой он сидит, и когда он говорит, его голос звучит так, будто он стерт в кровь. — Я не уверен, что смогу снова стать тем человеком, которым был до встречи с тобой.

— Забавно. — Я не смеюсь. — Я как раз собиралась сказать то же самое. — Я подхожу к клетке, и Ник меняет позу. Он внимательно наблюдает за мной, словно я змея, готовая к броску, но это хитрое выражение исчезает, когда я вставляю ключ в навесной замок и открываю дверцу клетки.

Он не двигается с места.

— Я говорил не выпускать меня, пока не перестанешь меня ненавидеть.

— Ты был прав, — говорю я, делая шаг назад. — Ты самый важный человек в моей жизни. Но не потому, что я тебя ненавижу. Ты единственный, кто может помочь мне узнать правду о моей сестре. Ты — моя самая близкая надежда на то, чтобы упокоить это и двигаться дальше с той жалкой пародией на жизнь, которая ждет меня на той стороне.

Он смотрит на меня снизу вверх, выгнув бровь.

— То есть ты хочешь сказать, что я тебе нужен?

— Твою ж мать, серьезно? — Мой голос звучит пронзительно. Я ненавижу это. Ненавижу все в этом моменте. Ненавижу, что он подарил мне мгновение настоящей искренности, и ненавижу, что я это увидела. — Ладно! Ты мне нужен. Выбирайся из ебучей клетки, пока я не передумала!

— Ладно, — говорит он, резко подаваясь вперед, чтобы начать медленно, мучительно выбираться из клетки. Выглядит это больно. Жалко. Он шипит, когда у него сводит мышцы, и морщится от боли в спине. Все эти ощущения мне хорошо знакомы. Череда ругательств эхом разносится по гаражу, когда он горбится, разминая ноги.

Я не чувствую вины. Я не уверена, что вообще что-то чувствую. Посадить кого-то в клетку — не лучший момент. Освободить его — немногим лучше.

Я смотрю на дневник, лежащий на столешнице. Сай пишет в нем каждое утро и почти каждый вечер. Мне удалось лишь пару раз мельком взглянуть на страницы, но их всегда выхватывали до того, как я могла хоть что-то разобрать.

Но стоит мне открыть рот, как Сай тянет:

— Ты не будешь читать мой дневник.

Я наконец не выдерживаю:

— Всего одну страницу!

— Нет.

— Одно предложение?

— Ладно.

Я оживляюсь.

— Правда?

Он бросает на меня свирепый взгляд.

— Нет. Я же сказал. Это нужно для моего курса по поведению человека. Все, что там написано, конфиденциально.

Я провожу ладонями по лицу. Не думаю, что он понимает, как невыносимо жить рядом с книгой, которую мне нельзя прочесть.

— Он все еще там? — спрашивает Сай, стоя у плиты и готовя завтрак. Телефон Реми разрывается, и мы оба стараемся его игнорировать. Теперь в моем утре появился приятный ритм, и это на удивление успокаивает. Сай знает, что я люблю яичницу-глазунью, слегка подгоревший тост и черный кофе. Как твое сердце, Сай.

Может, жить здесь не так уж и плохо.

— С тех пор, как вернулся домой, — отвечает Реми, забрасывая в рот горсть таблеток и устраивая из их проглатывания отвратительное шоу. Это театрально и излишне, но я знаю, что и мне, и Саю становится спокойнее, когда мы видим, как он принимает свои лекарства. Прошлая ночь и так была сумасшедшей. Я даже думать не хочу о том, как бы все обернулось, если бы Реми был без таблеток. — Ну, — добавляет Реми с задумчивым лицом, — он сходил отлить около шести, а потом, по пути в свою комнату, я слышал, как он материл Архигерцога.

Я замираю, держа кофе в воздухе.

— Ты знаешь все, что происходит в башне?

— Трудно спать, когда эта штука звонит каждые двадцать минут. — Реми стучит по своему мобильнику, а затем приподнимает бровь, глядя в сторону Сая. — Но я действительно много знаю. Например, что кое-кому нужно поработать над прелюдией, если ты об этом.

— Господи, — говорит Сай, проводя рукой по лицу. — Реми....

— Слушай, я всегда готов помочь, если тебе нужны советы. Просто Герцогине нравится, когда с ней обращаются определенным образом, вот и все. Я точно знаю, с вероятностью сто процентов, что ей нравится, когда ее киску...

— Хватит! — Все мое тело приобретает неестественный розовый оттенок. — Просто замолчи.

Реми пожимает плечами, а мы с Саем целых тридцать секунд не можем посмотреть друг другу в глаза.

Вчера вечером у меня не было возможности преподать емуурок.

Остается надеяться, что он учился сам.

В миллионный раз за утро я слышу, как звонит телефон Реми. Его собственный телефон, а