ничего не отражающий лед укрыл озеро непробиваемым панцирем.

Где теперь искать Марийку? Неужто застыла она вместе с глыбами льда, обратившись одной из них?

Он вытянул вперед ногу и потрогал окаменевшую волну. Внутренний голос шепнул: «Иди!».

И Матвей сделал первый шаг, а потом второй. Скоро он уже не шагал, а бежал к центру озера. Уж слишком страшно было остановиться.

Тьма вокруг становилась все гуще, выползая из-под сводов бездонных пещер и колодцев. Она гналась за ним следом, хватая за плечи костлявыми пальцами.

Он уже почти ничего не видел из-за застилающих глаза слез, когда впереди что-то замерцало, освещая путь лунным сиянием.

Матвей узнал точеный силуэт Лунницы. Складки ее одеяния развевались и светились на фоне огромного дерева. А рядом, у самых ног, скорчившись, сидела хрупкая фигурка. Марийка!

Он не распознал глазом, а скорее угадал. На мгновение он задохнулся от схватившего за горло волнения. Она не утонула. Нашлась!

— Марийка! — закричал Матвей.

— Марийка, Марийка, Марийка! — донеслось до ее ушей далекое эхо.

Девушка подняла голову и вгляделась в темноту. Ничего не видно. Она так мечтала услышать его голос. Верно, стоит на ее пороге смерть, раз привиделось.

— Ты слышала? — перевела она глаза на Лунницу.

Та едва заметно кивнула. Лунница услышала слабый человеческий голос, но было кое-что еще. С южных границ озера шел явственный треск. Кололись надвое отступающие от берега льдины. Он слишком далеко. Лед на этом берегу уже начал таять. Ей бы взлететь над озером и подхватить человека за плечи, но нет такой силы в бесплотных руках.

Он бежал изо всех сил, но лунная дева знала, что ему ни за что не успеть. Там, откуда он пришел, лед стоял еще крепкий и свежий. А здесь, где все началось, он уступил первым, повинуясь силе отступающего родового проклятья.

Марийка вскочила на ноги, не обращая внимания на цепь, что тянула ее назад, пытаясь прижать к земле.

— Это Матвей! — раздался ее звонкий, взволнованный голос. — Он пришел! Я знала, что он придет спасти меня!

Марийка подалась вперед, стараясь не упустить ни единого движения. Глаза ее сияли. Она еще никогда не была так рада видеть своего мужа.

Еще мгновение — и ее радость сменилась ужасом.

— Лед! — вздрогнула она. — Он тает…

Обернувшись к лунной деве, она умоляюще прошептала:

— Помоги!

— Я не могу, — печально покачала головой Лунница. — Он пришел слишком поздно…

— Он же утонет! — оглянулась она на Матвея. Тот уже понял, что попал в ловушку, и застыл на месте, беспомощно оглядывая трещавший повсюду лед. Первые льдины откололись и уже отошли от берега.

Матвей не понял, как оказался в воде. Лед просто расступился под ногами. Все произошло слишком быстро. Какое-то время он пытался плыть, но льдины кружились рядом и толкали его, словно живые, не давая поднять головы.

— Матвей! — взвизгнула Марийка и рванулась к воде. Цепь, казавшаяся такой тяжелой и крепкой, лопнула и осыпалась ржавыми звеньями.

Рассеялась мгла, и над озером повисла огромная мерцающая сфера, убегающая вдаль лунной дорожкой. Матвей, мокрый, но счастливый, лежал на берегу и не отводил глаз от прекрасного лица. Его руки прижимали к груди ее ладони.

— Прости, — шептали посиневшие от холода губы, но Марийка мотнула головой и прижала палец к его губам. Больше не нужно слов.

Глава 44

Тем утром ее страшно потянуло на холм, что возвышался по левую сторону от деревни. Хоронили предков высоко, чтобы весеннее половодье не размыло ненароком старые могилы.

Едва слышно позванивали на ветру бронзовые колокольчики, и натужно скрипели петли кладбищенских ворот. Густые заросли шиповника уже полностью облетели и печально подрагивали оголившимися шипами.

Марина встала перед могилкой и рассеянно осмотрела пучки высохшей травы и заросшую дорожку. Давно она сюда не приходила. И прибраться бы надо, а в груди словно кол торчит и мешает. Как вспомнит о матери, так этот кол впивается еще глубже, добирается до мест, которые до сих пор болят.

Почему же сегодня нет боли? Вот она стоит перед памятником и смотрит на выцветшую фотокарточку. Первый раз смотрит смело, не отводя глаз.

Была посажена на этой могилке юная сосенка. Первые годы немного росла, а потом засохла. Однако так и осталась торчать на краю тонким, обломанным стволиком. Кто-то навестил одинокую, заросшую сорняком оградку и обвязал ствол вязаным шарфиком, по краям которого свисали тонкие нити.

Марина потянулась и сжала в ладони одну из них — серебристую, трепещущую на ветру.

Теплые! И какие-то несказанно красивые. Это чувство испытывала она в детстве, когда трогала мягкие волосы матери. Тогда она еще не была злой.

Марина вздохнула и повернулась к воротам. Она знала, что Максим пошел следом. Он теперь каждый день таскался за ней повсюду, куда бы она ни пошла. Пытался поговорить, но в душе у жены было пусто и не осталось слов.

Что же… Это место как раз как нельзя лучше подходит для того, чтобы прервать молчание. Нельзя мучить человека попусту. Грех это.

Максим, стоявший у низкой ограды, заметил ее взгляд и встрепенулся. Неужели зовет?

Марина отвернулась, но он уже поспешно шагал к ней, окрыленный надеждой.

— Давно мы здесь не были, — сказал он и наклонился, чтобы выдернуть пучок травы.

— Да, — кивнула она.

— Почему ты сегодня решила прийти? — с любопытством спросил он, делая вид, что у них обычный семейный разговор.

— Это она заставила меня выйти за тебя замуж, — глухо обронила Марина, кивнув на латунную табличку. — Сказала, что ты перспективный, а Григорий — молодой балбес.

— Зачем ты мне это говоришь? — помертвел Максим.

— Этой осенью мне исполнится сорок лет, — напомнила она. — Уже давно пора признать, что мы совершили ошибку.

— Нет, — замотал он головой. — Я не совершал никакой ошибки.

— Хорошо, — мягко улыбнулась она. — Я сделала ошибку. Я не должна была слушать мать. Должна была сопротивляться. Я все эти годы старалась полюбить тебя, Максим. Но я не могу.

— А наши дети? — с горечью спросил он.

— Ты снова давишь на меня, — напомнила она. — А обещал, что все поймешь.

— Извини, — пробормотал он и уселся на сухой пригорок. — Значит, ты все окончательно решила? Уверена?

— Абсолютно, — кивнула Марина. — Я еще никогда не была так уверена, как сегодня.

— А все-таки я украл тебя у Гришки, — криво усмехнулся Максим, — почти на двадцать лет украл…

— Да, украл, — сжала она губы в тонкую ниточку, — а теперь пора вернуть.

* * *

Капюшон толстовки, надвинутый на самые брови, прятал уши мальчика от пронизывающего сырого ветра. Прислонив велосипед к столбикам частокола, он приоткрыл