потом возвращался менять наружные повязки и проверять запах, жар, боль и цвет кожи.

— Вы опять спали в дороге, — сказал извозчик на третье утро, когда карета остановилась у дома Шувалова.

— Я только закрыл глаза.

— От самой канцелярии. Дважды будил на поворотах, чтобы головой стену не разбили.

— Значит, вы исполнили обязанности помощника. Сегодня поедем медленнее.

— Сегодня вы снова уснёте.

Он оказался прав. Я засыпал между двумя мостами, просыпался от остановки, входил к очередному больному и некоторое время вспоминал, какое сейчас утро. Дни различались состоянием ран. У Вешнякова вернулся аппетит. У Берестова заживал разрез. У Варвары на второй день пересаженные полосы перестали быть мертвенно-белыми; под ними не скапливалась кровь, края держались.

Это ещё не означало успеха. Кожа могла погибнуть на третий или четвёртый день, воспалиться, сдвинуться при одном неловком движении. Я заставлял Варвару лежать почти неподвижно, а она каждый раз спрашивала, сколько ещё часов осталось до свободы.

На четвёртое утро после пересадки я ехал из канцелярии к Шувалову. За ночь выпал свежий снег. Колёса вязли в серой каше, лошади шли шагом, и я впервые не спал: перед глазами стояли розовые точки на пересаженной коже. Они могли означать начало приживления. Могли оказаться последней краской перед гибелью.

Карета замедлилась возле невысокого каменного дома при церкви. У ворот толпились дети в одинаковых серых рубахах. Старшие таскали поленья, двое малышей делили корку хлеба, ещё одна девочка держала за руку мальчика, который едва стоял на ногах. Над дверью висела доска: дом призрения для сирых и оставленных.

Я смотрел на девочку и видел другую — худую, десятилетнюю, под белым светом операционных ламп. Осколок лежал между лёгким и сердечной сумкой. Четыре часа я вынимал его, останавливал кровь и убеждал себя, что успел. После той операции мне всадили нож в живот, и я открыл глаза уже в чужом теле, среди людей, для которых чистые руки казались причудой.

— Остановите, — сказал я.

Извозчик натянул вожжи и оглянулся через плечо, ожидая другого приказа. Лошади продолжали медленно тянуть карету вдоль ограды.

— Борис Петрович, до Шувалова осталось меньше четверти часа. Вы сами велели не задерживаться.

— Варвара спит, повязку раньше полудня не тронут. Остановите у ворот.

— Вы хотите выйти именно здесь?

— У самых ворот. Дальше я пойду пешком.

Карета встала. Дети у ворот перестали делить хлеб и уставились на герб Шувалова. Я открыл дверцу, ступил в снег и направился к дому призрения.

Глава 20

За воротами пахло мокрыми дровами, щами и давно не проветривавшейся одеждой. Дети отступили к стене, но не разбежались. Их было человек пятнадцать; другие лица смотрели из окон.

Герб на дверце кареты произвёл на них большее впечатление, чем мой камзол. Девочка с хлебной коркой поклонилась, мальчик рядом повторил за ней и едва не упал. Я успел подхватить его за локоть. Рука под тканью оказалась тонкой и горячей.

Девочка сказала, что Федька всегда был слабым, а нынче кашлял сильнее. Он попытался возразить и сразу закашлялся — влажно, глубоко. На сером рукаве осталось тёмное пятно без крови. Я присел, приложил ладонь к его лбу и попросил глубоко вдохнуть. Воздуха мальчику хватило лишь до середины вдоха.

Дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла широкоплечая женщина в шерстяном платке. В одной руке она держала половник, другой отодвинула детей от меня.

— А ну в дом! Кто позволил к господину приставать? Вы что здесь делаете?

— Осматриваю мальчика.

— Без спросу? — Она прищурилась, заметила мою сумку и стала ещё сердитее. — Вы кто таков будете?

— Доктор. Борис Петрович Сверидов.

— Докторов к нам не звали. Настоятель ничего не говорил, попечитель тоже. Если вам кто обещал плату, ступайте к тому человеку. Здесь денег нет.

Федька снова закашлялся. Женщина притянула его к себе, словно я собирался взыскать долг с него.

— Мне ничего не обещали. Я увидел детей с улицы и хочу их осмотреть.

— За осмотр тоже платить надобно. В прошлый раз лекарь взял два рубля, ещё велел купить порошки. Мы три месяца эти два рубля вспоминали.

— Сегодня вспоминать будет нечего. Платы не возьму, порошков у меня пока нет. Позвольте начать с мальчика.

Она посмотрела на карету, на герб Шувалова, затем на извозчика. Тот сидел на козлах с лицом человека, который уже простился с полуденным обедом.

— От самого Ивана Ивановича приехали?

— Карета его. Я приехал по собственной глупости.

Женщина не поняла, следует ли улыбнуться. За её спиной в дверях прибавлялись дети.

— Бесплатных докторов не бывает, Борис Петрович.

— Считайте, что сегодня вы встретили настоящее чудо в моём лице. Во всяком случае, если я окажусь плохим доктором, то вы ничего не потеряете, кроме небольшого количества времени.

Она наконец отступила и представилась Агафьей Матвеевной. Я велел отвести Федьку к печи, дать тёплой воды и найти чистую ложку. Последнее требование ей не понравилось.

Прихожая оказалась тесной. Вдоль стены стояли лавки, над ними сушились рукавицы. Из большой комнаты вышли ещё