меня и, вероятно, впервые за неделю пообедал вовремя. Варвара вернулась в родительский дом накануне вечером; сегодня я обещал осмотреть её вместе с Лебедевым.

— Успеем, — сказал он, заметив мой взгляд на часах приказчика. — До дома графа недалеко.

— Прошлый извозчик тоже так думал.

Выехать сразу не удалось. Дуня потребовала показать кукле, как правильно носить повязку, Федька спросил, когда ему разрешат выйти во двор, а мальчик с пальцами спрятался, чтобы я не снял лубок. Агафья Матвеевна нашла его за мешками с мукой и передала мне за воротник.

Когда карета тронулась, дети бежали рядом до угла. В руке у Дуни болталась кукла с перевязанным животом. Лебедев смотрел в заднее окно, пока серые рубахи не исчезли за снегом.

— Всё-таки тепло, — произнёс он. — Что бы вы там ни говорили.

— Я ничего не говорил.

— Именно поэтому.

Дом Гендриковых встретил нас непривычной тишиной. После четырёх дней у Шувалова, где по коридорам постоянно носили воду, рыбу и окровавленное полотно, здесь всё выглядело так, будто болезнь обязана соблюдать придворные приличия. Лакеи ступали бесшумно, двери закрывались без стука, в воздухе пахло воском и сухими цветами.

Нас провели в светлую гостиную на втором этаже. Варвара сидела возле окна в широком платье, правую руку держала на подушке. Бледность почти прошла. Волосы были собраны высоко, чтобы не касаться основания шеи. Рядом сидела её мать, а у стены стояли две служительницы.

— Вы опоздали всего на четверть часа, — сказала Варвара. — Значит, дети здоровы?

— Значит, сегодня я научился уходить вовремя.

— Ложь, — сообщил Лебедев. — Нас выгнали, потому что мешки уже не помещались во дворе.

Варвара улыбнулась и спросила о доставке. Я перечислил муку, дрова, полотно и лекарства. Об игрушках умолчал, но Лебедев немедленно сообщил и о них. Мать Варвары удивлённо посмотрела на дочь.

— Я не распоряжалась игрушками, маменька. Но если помощь дана от моего имени, разве я могу быть против?

— Через неделю вам придётся благодарить при дворе людей, которые станут благодарить вас.

— Тогда Борис Петрович должен написать мне, за что именно я благодарна.

— За возможность потратить ваши деньги, — сказал я. — Это редкая честь.

Иван Симонович вошёл, когда я мыл руки. Он поинтересовался, приняты ли припасы, и удовлетворённо кивнул, узнав о книге расходов. Долг он считал уплаченным аккуратно и, вероятно, не собирался позволить мне отказаться ещё раз.

Осмотр начали с донорского места. Женщины поставили ширму, помогли Варваре лечь и открыли только наружную сторону бедра. Рыбье покрытие уже почти отделилось само. Под ним розовела влажная поверхность, местами затянутая тонкой молодой плёнкой, без гноя и неприятного запаха. Края оставались чувствительными, но воспаления не было.

Лебедев приблизил свечу и долго рассматривал рану.

— Здесь вы тоже снимали кожу? — спросил он.

— Тонкий верхний слой.

— И это место уже закрывается само?

— Не само. Варвара Ивановна, её кровь и хороший уход сделали большую часть работы. Я лишь выбрал, откуда взять ткань.

— Вы умеете быть скромным только тогда, когда рядом граф, — заметила Варвара из-за ширмы.

— Граф здесь ни при чём. Рядом ваш отец.

Иван Симонович кашлянул. Служительницы опустили глаза, скрывая улыбки. Я наложил на бедро лёгкую чистую повязку и перешёл к плечу и боку. Здесь изменения были важнее. Пересаженные полосы стали розовыми, перестали отличаться от окружающей раны мертвенной белизной и держались по всей поверхности. На двух краях оставались тёмные точки, но они были малы. При осторожном нажатии кожа бледнела, затем цвет возвращался.

Лебедев повторил движение моим пальцем и отдёрнул руку, будто ожидал, что кожа отпадёт.

— Она живая, — произнёс он.

— Именно на это мы рассчитывали.

— Но она лежала отдельно. Вы сняли её с бедра, перенесли сюда, а кровь снова пошла через неё.

— Сначала её питала жидкость из раны. Потом соединились мелкие сосуды.

— За пять дней?

— Первые соединения появляются раньше. Сейчас они уже достаточно крепки, чтобы кожа не погибла от одного взгляда.

— От моего взгляда или вашего?

— Ваш гораздо тяжелее.

Он не обиделся. На лице у него было то выражение, с которым ребёнок смотрит на фокусника и одновременно пытается поймать спрятанную нитку. Лебедев попросил ещё раз показать границу трансплантата и признался, что ожидал увидеть почерневшую корку.

Гордость поднялась во мне раньше осторожности. Неделю я ждал запаха, жара, серого цвета и отслоения. Теперь кожа была тёплой и живой. Даже тёмные края не могли испортить этого зрелища.

— Прижилась с первого раза, — сказал я. — Так пойдёт дальше, скоро станем пересаживать не только кожу. Жир тоже можно переносить. Если какой-нибудь красавице покажется, что природа дала ей недостаточно в одном месте, возьмём из другого и прибавим.

В комнате стало тихо. Одна служительница посмотрела на грудь Варвары, другая — на её бедро. Мать медленно подняла брови. Иван Симонович перевёл взгляд с меня на дочь и обратно.

— Речь о восстановлении впадин после ран, — добавил я. — Прежде всего.

Уточнение помогло мало. Лебедев