Проекцию начало продавливать и стирать: по краям сознания поползли трещины, и в них утекало что-то моё, важное, без чего я перестану быть собой.

— Вот чёрт!..

Глава 3

И в тот же миг под ногами шевельнулся камень.

Сквозь пол проступила серая плита. Моя плита, из Звёздного Моря, защитный тотем, выращенный на спаррингах с демонами. Она наложилась на центр площадки и легла так ровно, словно здесь для неё заранее вырезали паз. Недостающая деталь чужой конструкции. Об этом стоило подумать, но сначала предстояло выжить.

Давление нарастало.

Я рванул из системного слота Пятизубую Острогу. Перехватив древко обеими руками, вбил зубцы в плиту и опёрся, как на посох. Спина выпрямилась. Трещины перестали расползаться, хотя свет продолжал давить, будто на плечи лили расплавленное серебро.

— Я по чужим счетам платить отказываюсь, — выдавил я сквозь гул. — Есть претензии к Винтерскаям, которые умерли тысячи лет назад? Предъявляй им. А того, кто стоит перед тобой, суди по его собственным поступкам.

Красиво сказал. Только расклад был очевиден обоим: ещё один такой удар в полную силу, и от моей проекции останется пустота.

И тут всё замерло.

Свет застыл, как остановленная киноплёнка. Гул смолк. А Острога дёрнулась в руке, вырвалась из плиты и пошла вверх, к звёздному лицу: старик тянул её одним взглядом. Пальцы я разжал в последний момент, чтобы меня попросту не уволокло следом.

Острога зависла перед глазами-озёрами. Под этим взглядом на её древке начал проступать знак: багор, волна и звезда над ними, сплетённые в одну печать. На своей Остроге я помнил каждую царапину. А это клеймо вылезло на древке впервые.

— Невозможно, — произнёс старик, и ярость в его голосе впервые ослабла. — Кровь клана, чьё предательство погубило моего друга… и избранный продолжатель его Пути. В одном сосуде.

Он хмурился долго. Кольца стояли мёртво, застывший свет держал меня за горло, и где-то там, наверху, шёл спор обо мне, на который меня пригласить забыли.

— Путь моего друга не мог сделать случайный выбор, — сказал наконец Звездочёт. — Да будет так.

Острога скользнула вниз и вернулась в ладонь, послушная, как всегда. Давление исчезло разом, будто с плеч сняли гору. Проекция снова слушалась меня от макушки до пяток.

Прятать Острогу в слот я поостерёгся.

Вместо этого расправил плечи, перехватил древко поудобнее и несколько секунд смотрел вверх, проверяя, что старик действительно закончил. Закончил: свет держался ровно, кольца стояли, лицо среди созвездий ждало.

— У вас тут со всеми гостями так, — я кивнул на застывшие кольца, — сначала распыляют, потом знакомятся? Или для меня подготовили особую программу?

Извинений от лица в небе я не ждал: существа такого масштаба извиняются примерно никогда, я это ещё по черепахе усвоил. Зато откуда взялась эта вражда, мне требовалось выяснить позарез. Чтобы защищаться от чужой истории, её надо хотя бы знать.

— Откуда ты знал Небесного Рыболова? — спросил я уже без усмешки. — И почему в его гибели виноваты Винтерскаи?

Звездочёт нахмурился. Между звёзд полыхнула вспышка, белая до рези, и мир сложился, как карточный домик, чтобы тут же собраться заново.

Космос исчез. Я стоял на мраморном полу, среди колоннады, уходившей вверх на добрых полсотни метров. Обсерватория, только внутренняя: купольный потолок с живыми созвездиями и телескоп в центре зала. Рядом с этой махиной труба Каталины сошла бы за детскую подзорную трубу.

А у телескопа стоял старик. Уже в человеческий рост, из плоти, во всяком случае с виду. Халат до пят, из тех одеяний, в которых удобно только левитировать, белая борода до пояса, волосы стянуты нефритовой заколкой. Образцовый мудрый старец, хоть сейчас на гравюру «наставник встречает ученика». Вот только пять минут назад этот наставник обещал выкипятить мою кровь, и о таких мелочах я предпочитаю помнить даже в мраморных декорациях.

— Слова лгут даже тогда, когда говорящий честен, — произнёс он. Голос стал человеческим, только внутри него по-прежнему гудело что-то огромное. — Я покажу тебе свою память. Смотри сам и суди сам.

Поведя рукой, он погасил купол. Созвездия стекли к краям, а в центре развернулась проекция, широкая, как небо над степью.

Рана. По-другому это назвать язык отказывался: в самой границе неба, там, где мир должен заканчиваться ровным куполом, зияла рваная прореха с лохмотьями света по краям. Из прорехи лился поток. Живой, чёрно-багровый, из тысяч крылатых, рогатых, чешуйчатых и многоруких тел.

Легионы шли волнами, и навстречу им поднимались армии: секты на летающих мечах и имперские колонны, а над всеми возвышались одиночные фигуры такой мощи, что от их ударов гнулся горизонт. Сверху же, из повреждённой небесной сети, сыпались осколки. Они падали в разные земли, как звёзды, и там, куда били, вспухали новые проломы поменьше. Из каждого тоже лезло.

Мировая Рана. Теперь понятно, почему местные летописи поминают демонов так буднично. Было время, когда эта дрянь сыпалась людям на головы в прямом смысле.

Картина сменилась.

Тот же старик, только моложе лицом, стоял над звёздной картой размером с площадь и двигал по ней светящиеся фигуры. Расчёт читался без пояснений, я такие схемы рисовал на кухонной доске перед каждым большим банкетом: кто какой участок держит и кто наносит главный удар. Главный удар здесь был один. Фигура рыбака с исполинским багром должна была зацепить края Раны и стянуть их, как стягивают расползшийся мешок.

Пока он тянет, он беззащитен, поэтому вокруг союзные армии держали опорные узлы, закрывая его от демонических владык. Так, а кто держит узлы? Один из них, ближний к Рыболову и самый жирный на схеме, был отмечен знаменем: переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты.

Герб с перстня на моём пальце. Клан Винтерскай поклялся привести на этот участок свежую армию.

Третья картина ударила под дых.

Назначенный час настал, а участок под знаменем змей стоял пустой. Просто пустой: голый кусок поля между камнями. Соседние рубежи держались из последних сил. Построения сект таяли, старейшины закрывали собой бреши, обещанные чужой клятвой. Потом оборона лопнула.

В прорыв хлынули демонические владыки, туши размером с холм, и покатились туда, где висел в воздухе Рыболов, уже связанный собственной техникой, с багром, вросшим в края Раны. Отпустить он мог в любой момент. Отпустить, уйти, и никто бы его не упрекнул. Но он остался.

Удары владык падали на него один за другим, а он висел и тянул, и Рана закрывалась метр за метром, пока приток новых