Ипатыч отворил дверь еще до того, как я поднялся на ступеньку, Яська шмыгнул в дверь и побежал собирать народ.

— Арсений! Наконец-то. Тут у нас… — прокряхтел он.

— Знаю. Директор один? — уточнил я.

— Один. Как с утра зашел, так и не выходит, почитай.

Кивнув, я поспешил к директору, ну, как поспешил захромал, опираясь на трость. Подойдя к двери, стукнул набалдашником и вошел.

Владимир Феофилактович поднял голову, и я его не сразу узнал. Лицо серое, глаза красные, бородка всклокочена, а по столу разбросаны бумаги — видно, перекладывал их без всякого толку, лишь бы руки были заняты.

Он вскочил, обошел стол и вцепился в мою здоровую руку обеими.

— Вернулся слава богу и вовремя. Я уж и не знал, что делать, все ждал чуда…

— Здравствуйте, Владимир Феофилактович, — хмыкнул я, усаживаясь за стул.

— Да как же сесть! Я третьи сутки сесть не могу!

— Рассказывайте по порядку.

— У меня это все никак не уложится. — Он подтянул к себе какой-то лист, поглядел и отодвинул. — Третьего дня Василий с Иваном у лавки были, как я понял, при девочках неотлучно: приглядывали, чтобы никто не обидел. И вышло скверно, Арсений. Господин какой-то пьяный, стал к Ольге приставать. При народе, хватал за руки. Василий его отстранил, тот полез, и Василий ударил. Один раз. Ольга клянется, что один, и Анька то же говорит.

— Дальше, — хотя уже догадывался, как повернулось дело.

— А дальше он упал и заорал: убивают, — директор развел руками, и пенсне качнулось на шнурке. — Убивают, караул, на весь ряд.

— Городовые разбирались? — поинтересовался я.

— Какое там. Набежали и схватили, ни единого вопроса не задали. Обоих и увели, и Василия, и Ивана. Иван-то полез объяснять, как все было, — за то и его.

— А девочки? — нахмурился я.

— Девочек не тронули, слава богу. Ольга кинулась было следом, так на нее прикрикнули, чтоб не мешалась. Она у прилавка и осталась, ревела. — Феофилактович потер переносицу. — Николай-то наш через два ряда стоял, у знакомых. Все видел и, умница, не полез, а прибежал прямо ко мне. Я тут же и поехал в околоток-то.

— И что там было? — вытянул я ногу, устраиваясь поудобней.

— Ивана только отдали, да и то не сразу, я там часа полтора просидел. — Директор поднял на меня глаза. — Он ведь не бил, только руки Василию держал, чтобы тот не добавил. Стало быть, свидетель. Записали, я расписался за него, и его выпустили.

— А Васю? С ним как? — спросил я.

— А Василия нет. — Он снял пенсне и уже не надел. — И вот тут, Арсений, я и попался. Я ведь ехал туда с уверенностью, что заберу обоих. Драка? Ну, драка. Мальчику пятнадцать лет, он под опекой заведения, я отвечаю по закону, штраф заплатим, извинимся, — выдохнул Феофилактович.

— Отчего же не вышло? Он же еще по малолетству, вроде должны были выпустить, — протянул я.

— Оттого что потерпевший заявил, что на него напали, избили и сорвали золотые часы, — произнес грустно Владимир Феофилактович.

Подумав минуту, я уточнил:

— На рынке он про часы кричал?

— Говорят, не слышали, — качнул головой Феофилактович. — Про часы вроде пошло уже в участке. И мне растолковали, что, ежели бы была просто драка, так это буйство, обычный суд, и взыскивается рублями, все кончается в неделю. А ежели при драке взята вещь — это уже грабеж. И дело другое, намного хуже.

— Насколько? — нахмурился я.

— Арестантские отделения, — тихо сказал Владимир Феофилактович. — Или каторжные работы с лишением всех прав состояния.

Он произнес это и замолчал, будто сам себе не поверил.

— Просил отдать его на поруки, под мою личную ответственность, под какую угодно подписку. Я и устав с собой взял, и печать, — заговорил он снова и быстрее. — Мне отказали. Вежливо. — Директор смотрел мимо меня. — Выслушали, посочувствовали даже — и объяснили, что при такой статье поруки не полагаются вовсе. Ни за кого и ни при каких обстоятельствах. Я после к приставу пробился, два часа в коридоре просидел. Он мне сказал: будь тут драка — выдал бы его вам через четверть часа, а написано грабеж. Покуда потерпевший слов своих не заберет, я не властен.

— Где Васян сейчас? Не знаете? — сквозь зубы спросил я.

Директор опустил голову.

— В Литовском замке. Со вчерашнего дня перевели.

Я выпрямился.

— Дознание кончили и передали следователю окружного суда, — глухо сказал Феофилактович. — А его — в следственную тюрьму. Я нынче утром туда ездил, к семи был у ворот. Не пустили. Свидания, говорят, по разрешению следователя, а следователь дела нашего и в глаза не видел, у него их полсотни. Когда доберется, никто не скажет. Может, через неделю, а может, и через месяц.

Он поднял на меня глаза.

— А я стоял у ворот и не уходил. Не могу.

Я молчал.

— Он же в общей камере, — выговорил директор. — Со взрослыми. С теми, кто суда ждет за разбой да за смертоубийство. А он же еще ребенок. — Я как подумаю, что с ним там могут… — Он покачал головой. — Не могу про это думать и не думать не могу.

— К самому чиновнику вы ходили? — решил я уточнить.

— Ходил, адрес его в околотке и дали. — Директор криво усмехнулся. — Думал, говорю с человеком, которого напугали, и он сгоряча лишнего наговорил. Я ему все объяснил. Что мальчику пятнадцать, что сирота. Что он за девицу вступился, которую этот самый господин лапал при всем рынке. Деньги предлагал. Прямо, вслух, как последний мздодатель. А он посмеялся, — сказал Феофилактович и посмотрел на меня. — Понимаете, Арсений? Не накричал, не выгнал. Посмеялся. Сидит в халате, при свече, чай пьет — и смеется мне в лицо. Вы, говорит, милосердие от попустительства отличить не умеете. Ваш Василий вор и дебошир, ему в тюрьме место. А я, говорит, беззаконию потакать не стану ни за какие деньги и заявления не заберу, ибо это грех против присяги и против отечества.

— Против отечества? — не понял я.

— Дословно. — Директор надел пенсне. — Он же доволен, понимаете? Сидит и наслаждается.

Феофилактович вдруг стукнул ладонью по столу, и бумаги подпрыгнули.

— И я не знаю, что делать! — вырвалось у него. — Я все сделал, Арсений, все, что мог. В околоток ходил, у пристава сидел, к