веревкой подпоясан, — начал я вспоминать. — Обмотки заместо сапог. Зубов половины нет, волосы клоками. Чахоткой болеет, похоже, кашляет в тряпку.

Она слушала не мигая.

— Баба при нем есть⁈ — Она отвернулась и выговорила в сторону, быстро, как выплевывают.

— Нет, — качнул я головой.

Она коротко кивнула и тут же вскинулась:

— Не смей на меня так смотреть!

— Я никак не смотрю, — пожал я плечами и соврал, потому что смотрел очень внимательно.

«Про бабу спросила вперед денег, — отметил я про себя. — Может, действительно любила?»

Она прошлась до окна и обратно, и на середине комнаты встала.

— Погоди, — медленно произнесла она. — Ты его нашел. Стоял рядом и говорил. Ты его отпустил⁈ — задохнулась она.

— Отпустил, — выдохнул я, чувствуя, что самое веселое впереди.

— Мальчишка! На нем заявление! Мое, моей рукой писанное, его по всей империи ищут! — Она хлопнула ладонью по столику, и рюмка подпрыгнула. — Тебе оставалось пальцем показать! Первому городовому! Дворнику! Кому угодно!

Я не шевельнулся, лишь нахмурился.

— Он умирает, — сказал я. — Недели две ему. Может, три всего осталось.

— Плевать! — крикнула она в голос, и в передней стукнуло. — Степан отскочил от двери. — Пускай подыхает, я не пожалею! Только подыхать он должен был там, где все видят! А не в норе, где о нем и собака не тявкнет!

— Анна Францевна…

— Ты за меня решил! — Она подступила ближе, ноздри белые, у виска бьется жилка. — Ты! Стоял и решал, что мне надобно!

Вот тут она попала, и крыть было нечем.

— Никто меня не просил, — сказал я. — Сам решил.

— И ты еще соглашаешься! Он меня по всему городу ославил, я из дому не выходила! А ты его отпустил и приезжаешь мне это за чаем рассказывать!

— Одну минуту дайте, — попросил я.

— Не дам! — заорала она в гневе, было видно, как ее трясет.

— Все равно слушайте. Отвел бы я его в полицию, а дальше суд, — начал я.

— И слава богу! — перебила Анна Францевна, продолжая зло на меня смотреть.

— Публичный. С газетчиками в зале, — продолжил я. — И слово дадут ему.

Она открыла рот и закрыла.

— Он покойник и знает это, — сказал я. — Терять ему нечего. Скажет, что печати не крал, а ему ее давали. Что векселя при вас подписывал, с вашего ведома. А ему за это пару рублей пообещают за рассказ, а там и пайка посытней и место теплей.

— Ложь, — процедила она.

— Это неважно. — Я поставил чашку. — А после он скажет, кем вам приходился, или соврет еще чего.

Анна Францевна стояла и смотрела на меня. Потом дошла до кресла и рухнул в него не глядя. Взяла графин, и горлышко звякнуло о край рюмки. Выпила, налила и снова выпила, а потом уставилась в пол.

— Скажет, — проговорила она. — Он и в лучшие свои дни был дрянь.

— И я так подумал, — подтвердил я.

— За рубль напоет. — Она криво усмехнулась. — Да он и рубля не спросит. Бесплатно, лишь бы слушали.

Помолчала.

— Я бы его сама придушила, — сказала она уже почти спокойно. — Вот этими руками и не дрогнула бы.

Ладонь разжалась и сжалась.

— Мужчина, когда его обидят, идет стреляться либо морду бить. А мы живем дальше и помним. Все помним, до последнего слова.

Она подняла на меня уже сухие глаза.

— Он мне руки целовал, а потом… — прикрыла она глаза.

— Помню, — кивнул я пытаясь поддержать.

Анна Францевна поправила платье на коленях, и голос у нее выровнялся.

— Ладно. Рассказывай, как это вышло.

— Мимо ехали, — начал я рассказывать полуправду. — Мы с Дюбуа катались, смотрели город, и извозчик повез через Солянку, а там торг, площадь, народу тьма. И стоит нищий с протянутой рукой.

— И ты его признал.

— Не признал, — качнул я головой. — Проехал мимо, уже и свернули, а меня будто в спину толкнуло. Велел воротиться, вылез, подошел и только вблизи разглядел. Он-то меня сперва не узнал, — продолжил я. — А как узнал, так в снег и рухнул. На колени и заскулил.

— Он всегда был труслив, — поморщилась она. — А я думала — мягок.

— Я его за шиворот поднял. И скажу как есть: в тот миг чуть не убил.

Она подняла голову.

— И что помешало?

— Он закашлялся, — сказал я. — Кашлял долго, минуты две, согнувшись пополам, а после тряпку от лица отнял, и на ту тряпку поглядел, она в крови. Понял, что все уже сделано без меня.

Анна Францевна отвернулась к окну, где снег валил косо и фонарь напротив расплывался желтым пятном.

— Он про вас спрашивал, — сказал я.

Она не ответила и долго молчала, а я не мешал.

— Иди сюда, — произнесла наконец.

Я поднялся и подошел, а она взяла меня за здоровую руку и подержала.

— Я знаю, бесенок, — сказала Анна Францевна. — Знаю, что ты хотел как лучше. Ты всегда хочешь как лучше, оттого с тобой и беда. И довольно об этом. Больше мы к этому не возвращаемся. Никогда!

— Как скажете, матушка. — Я кивнул.

— Вот и славно. — Она потянулась к чайнику и налила мне сама. — Пей. Совсем ведь остыл.

Я допил свой, а она свой и поставила чашку на блюдце, покосилась на мою перевязанную руку.

— Завтра с утра пошлю за Карлом Ивановичем. Врач это наш, — сказала она. — Пусть посмотрит.

— Так смотрели уже, — отозвался я. — Нынче утром, в Москве. Доктор при гостинице, толковый. Да и в приюте свой есть, ежели что.

Она подняла на меня глаза.

— Я сказала: пришлю за Карлом Ивановичем, — прочеканила Анна Францевна со стальными нотками в голосе. — Он посмотрит! Значит, посмотрит!

«Ну да. Куда мне».

— Как скажете, матушка, — кивнул я.

— Вот и славно, — сказала она наконец и замолчала.

Молчала долго. Сидела прямо, глядела на графин, а пальцы у нее лежали на подлокотнике и время от времени постукивали — коротко, три раза, и снова замирали.

Я не лез. Дурак я, что ли? Тут словами не поможешь, ей время надо.

Так и сидели, часы в углу тикали, за окном сыпало.

— Анна Францевна, — сказал я, когда счел, что пора. — Мне бы завтра в приют да на весь день.

Она не сразу услышала и повернула голову.

— Что? — не поняла она.

— В приют. Надо поглядеть, как там. Дела без меня стоят, а иные и не стоят