чтобы сплюнуть. Раза три его повело, но откашлялся он быстро и в лице не переменился. Это я отметил особо: месяц назад на этом самом месте его согнуло бы вдвое.

— Ну вот, — сказал Качанов, когда всё кончилось. — К утру возьмётся.

И тут заговорил боцман Евдокимов, стоявший у меня за спиной, у переборки, и следивший за всем процессом.

— А хорошо, что Никита с нами.

Все обернулись.

— Ты чего, Герасим Иваныч? — не понял плотник.

— Ничего, — боцман поглядел на Федотова, потом на меня. — Его ведь списать хотели. На смотре. Иван Иваныч грудную болезнь объявил и на берег его писал.

Он помолчал.

— Ежели б списали, кто бы нам нынче паз забил? Ты, что ли?

Качанов не нашёлся с ответом.

Федотов вытирал руки паклей и молчал, и на меня не смотрел вовсе.

А я стоял и честно испытывал то нехорошее удовольствие.

Оттого что приятно, когда твоя правота выходит наружу сама, и объявляет её кто-то другой, а ты стоишь в стороне.

* * *

Штаб-лекарь Антон Новицкий поймал меня уже ночью, когда я шёл из трюма.

— Вершинин, — коротко сказал он.

— Слушаю, ваше благородие.

— Который час?

— Не могу сказать.

— Второй час пополуночи, — сказал штаб-лекарь. — Пойдёмте.

Мы спустились в лазарет, и он сел на сундук, а мне показал на другой.

— Садитесь. Я вас нынче считал.

— Как это считали?

— А вот так, — ответил он. — Утром вы были при обливании. После у трапа с бароном. После на шканцах у старшего офицера, я это видел. После учили барона переломам, час без малого. После сидели с бумагами. После полезли в трюм и сидели там до полуночи. И в промежутках дважды обошли больных.

Он поглядел на меня.

— Спали вы сколько? — строго спросил он.

— Часа четыре, — признал я.

— А накануне?

Накануне я не спал вовсе, потому что вправлял плечо и после сидел над письмом.

— Меньше, — сказал я.

— Меньше, — повторил Новицкий.

Я, признаться, ждал другого разговора.

Весь месяц ждал, что однажды он выложит всё, что у него накопилось. Известь. Журналы. Недостача, восполненная уволенным лекарем. Живот Чекрыгина, про который я знал наперёд. Стеснительный юнга, которого я не дал раздеть. Косой свет, вычитанный у немцев.

А он считал, сколько я сплю.

— Ваше благородие, я справляюсь, — проговорил я.

— Знаю, что справляетесь, — он положил ладони на колени. — Вы, Вершинин, работаете за троих, и работаете хорошо. Оттого я вам и не мешаю.

— Тогда в чём дело?

— В арифметике. Мы идём два года. Двадцать четыре месяца. Первые дни плавания, и вы уже спите по четыре часа. А теперь скажите мне, что будет через полгода, когда мы пойдём вокруг Горна, и качать станет так, что вы стоять не сможете, и половина команды сляжет разом.

Я молчал.

— Скажу за вас, — сказал он. — Через полгода вы сляжете первым. И выхаживать вас буду я, а работать за вас будет Владимир Гаврилович, который работник прекрасный, но знаний ваших ему недостаёт. Вот и вся моя забота.

Тут он был совершенно прав, и я это знал.

Больше того, я это знал в обеих жизнях. Я сам говорил это ординаторам, которые оставались на вторые сутки и гордились этим. Я гнал их домой, отбирал истории болезни и объяснял ровно то же самое.

А сам оставался. Всегда.

— Слушайте распоряжение, — сказал Новицкий, и голос у него переменился. — С завтрашнего дня заводим очередь. Сутки при больных вы, сутки Владимир Гаврилович. Кто не при больных, тот спит и в лазарет не суётся.

— Ваше благородие, он…

— Он фельдшер с четырнадцатилетней службой, — перебил штаб-лекарь. — Он справится с обходом и с перевязкой, а ежели не справится, разбудит вас или меня. Дальше. Ночью к больным ходит тот, чья очередь. Не оба.

— Слушаюсь.

— И ещё. Ваши труды в трюме и по провизии я не запрещаю, потому что вижу в них смысл. Но они идут после сна, а не вместо.

Он поднялся.

И вот тут я решился.

— Антон Григорьевич.

Он остановился.

— Дозвольте вопрос не по службе.

— Дозволяю, — сказал он.

— Отчего вы это делаете?

— Что именно?

— Считаете, сколько я сплю, — объяснил я. — Прикрыли меня перед комиссией с известью. Не спросили ни разу про то, про что всякий на вашем месте спросил бы уже трижды.

Новицкий постоял у трапа, глядя в сторону.

— Оттого, что я один раз уже потерял хорошего человека из-за того, что вовремя не сказал ему спать, — проговорил он. — Хватит с меня.

Я ждал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Спокойной ночи, Вершинин, — сказал штаб-лекарь и полез наверх.

Я остался сидеть на сундуке.

Он опять сказал мне ровно столько, чтобы я понял, что за этим что-то есть, и ни словом больше. В первый раз это было про то, отчего он пошёл добровольно. Теперь про человека, которого он потерял.

Два кусочка, и оба ни к чему не приставишь.

Ну что ж. Впереди два года.

* * *

Художник Тиханов пришёл на другой вечер, как мы и уговаривались.

Он принёс папку и мялся у порога, покуда я не усадил его силой.

— Я, Андрей Ильич, ненадолго. Я знаю, вы заняты.

— Я нынче не при больных. У меня очередь.

— Как это?

— Так это, что мне велено спать, — я подвинул ему свечу. — Показывайте.

За эти дни в море он нарисовал восемь листов, и все восемь были про людей.

Вот матрос спит в подвесной койке, и койка эта висит под бимсом, а из неё торчит одна нога. Вот кок раздаёт из бака, а вокруг восемь голов, и все восемь смотрят в бак. Вот марсовый на вантах, нарисованный снизу, и оттого похожий на паука.

А на последнем листе была палуба того первого дня в море.

Михей сидел у бухты каната, с рукой, примотанной к телу. Над ним стоял Скородумов со свёрнутой простынёй. А сбоку на коленях сидел человек, в котором я себя узнал не сразу. Он держал больного за локоть, а смотрел куда-то мимо.

— Отчего мимо? — спросил я.

— Дык вы туда и смотрели, — сказал Тиханов. — Вы, Андрей Ильич, когда работаете, вы на больного не глядите вовсе. Вы в сторону смотрите. Я думал, показалось, а после проверил.

Я взял лист и стал разглядывать.

Он был прав. Я и сам это за собой знал, только никогда не видел со стороны. Когда руки делают тонкую работу, глаза мешают, и хирург в такую минуту смотрит в пустоту, потому что смотрит он на самом деле пальцами.

— Михаил, а вы отчего людей рисуете,