– Дело не в том, заслуживаешь ты или нет. Я просто… боюсь. Что все изменится. Что ты будешь смотреть на меня по-другому, когда узнаешь.

Она качает головой.

– Я не буду ревновать, если ты об этом беспокоишься. Я просто хочу узнать то, что ты от меня скрываешь. Хочу понять, почему ты это скрываешь.

Я приподнимаюсь, сажусь рядом с ней и потираю подбородок. Теперь моя очередь избегать ее взгляда.

– Кто такая Джун, Уильям?

У меня учащается пульс, и я жалею, что моя одежда так далеко. Я бы все отдал, лишь бы прикрыться. Скрыть свою уязвимость.

Эдвина наклоняет голову, чтобы я мог видеть ее лицо.

– Кто эта великая любовь всей твоей жизни, о которой ты пишешь в своих стихах?

Я тяжело вздыхаю и смотрю ей прямо в глаза.

– Я не пишу стихи о великой любви.

Она хмурится.

– Тогда кто…

– Я не… пишу стихи.

Она хмурится еще сильнее.

– Я вообще не пишу.

Ловлю момент, когда на ее лице появляется осознание, и оно становится пепельно-бледным.

– Я притворяюсь.

Эдвина застывает, даже дыхание у нее учащается. А мое сердце колотится так, что я дрожу с головы до ног. Я так напряженно слежу за каждым движением Эдвины, так боюсь ее реакции, что не замечаю, как она прищуривается и поджимает губы.

– Не ты написал ту книгу стихов.

Я медленно качаю головой.

– Это сделала Кэсси.

– Твоя сестра написала ее. И ты… присвоил себе авторство?

– Все не так, как ты думаешь, – торопливо начинаю я. – Кэсси отправила свою книгу стихов под моим именем, не сказав мне. Когда ей предложили контракт – с таким авансом, которого хватило бы, чтобы оплатить бо́льшую часть наших долгов, – она умоляла меня принять его и издать книгу как Уильям Хэйвуд.

Она прищуривает глаза.

– Ты говоришь так, будто это не твое настоящее имя.

Длинная пауза.

– Это так?

– Не все фейри имеют фамилии, и я – один из таких. Хэйвуд – фамилия Кэсси. И Лидии тоже. Я же просто… Уилл.

– Тогда кто, черт возьми, такая Джун? Что это за история, которую ты рассказал Джолин?

– Это всего лишь история. Вымысел. Она часть моего образа, созданного для поддержки сборника стихов. Уильям-Поэт – это роль, которую я играю, и у нее есть своя предыстория. Признаю, я использовал это в своих интересах, в основном чтобы держать на расстоянии слишком заинтересованных поклонниц. Вот почему я никогда не рассказывал тебе эту выдуманную сказку. Потому что не хотел держать тебя на расстоянии.

Эдвина долго смотрит на меня. Чем дольше длится этот взгляд, тем очевиднее становится ее гнев. Она поднимается с дивана и по пути к бильярдному столу собирает свою разбросанную одежду. Там она водружает на нос очки, затем надевает юбку и блузку, оставляя себя без нижнего белья. Я тоже натягиваю брюки, сокращая дистанцию между нами.

– Ты солгал мне, – говорит она, застегивая дрожащими пальцами пуговицы на блузке.

Я останавливаюсь перед ней и беру ее за плечи.

– Все не так, как ты думаешь.

Она оставляет свою блузку застегнутой лишь наполовину и смотрит на меня в упор, сжав пальцы в кулаки.

– Ты солгал мне и лжешь своим поклонницам. О чем еще ты умолчал? Все, что ты мне говорил, было лишь игрой? А это… то, что мы только что сделали, часть какого-то спектакля?

Я стискиваю челюсти.

– Как ты можешь по одному этому предполагать, что все остальное – тоже ложь? Я почти никогда не притворялся, когда мы оставались одни.

– Почти никогда?

– Я могу лгать, только когда полностью погружен в роль, Эдвина, а сейчас я не играю. Именно поэтому я могу сказать лишь «почти никогда». Потому что да, я притворялся рядом с тобой в прошлом, особенно когда мы только познакомились. Но с тех пор, как я узнал тебя, как стал к тебе привязываться, я не был никем иным, кроме как настоящим собой.

– Как я должна этому верить? Ты мог сказать мне правду в любое время, но не сделал этого.

– А ты бы меня осудила? Так же, как судишь меня сейчас, хотя до сих пор не понимаешь всей ситуации до конца?

Она сбрасывает мои руки со своих плеч.

– Только не смей винить меня за то, что я тебя осуждаю. Конечно, я осуждаю! Мы соперничаем за контракт, которого ты не заслуживаешь. Книга стихов – не твоя. Ты заставлял меня жалеть тебя, утверждал, будто действуешь в интересах сестры. Что оплачиваешь ее учебу в колледже. Исполняешь ее мечты.

– Я так и делаю.

– Нет. Если бы ты действительно действовал ради нее, ты бы поддержал ее собственное творчество.

Я раздраженно вскидываю руки.

– Разве не это я и делаю? Нам были нужны деньги, и она сама попросила меня об этом. Никто не хотел публиковать «эротические» стихи девятнадцатилетней девчонки. Пока она не привязала их к моему имени и моей репутации актера. Она была в восторге, когда получила предложение о публикации.

– Это не имеет ничего общего с поддержкой. Это лишь укрепляет идею, что молодая женщина не может добиться успеха сама.

Ее слова бьют меня по лицу. Кэсси никогда не выражала ничего, кроме энтузиазма по поводу нашей договоренности, но права ли Эдвина? Не ошибся ли я, согласившись на эту возможность?

Я отгоняю сомнения прочь.

– Она не хочет внимания. Она просто хочет, чтобы ее творчество ценили при ее жизни, даже если оно не связано с ее именем.

– Все хотят, чтобы их творчество ценили, Уильям, и все мы боремся за это. Никто не получает билет на легкую жизнь.

У меня в крови вскипает ярость.

Легкая жизнь.

Вот что она думает о нас?

– Не каждый может позволить себе роскошь быть гордым голодающим художником, – произношу я сквозь зубы. – Не все разделяют твои идеалы. Идеалами семью не накормишь. Идеалы не продлят жизнь моей сестре настолько, чтобы она смогла насладиться плодами своего труда, после того как потратит последние годы, сражаясь за признание. Не все хотят этой чертовой жизни!

Ее щеки пылают ярким румянцем.

– Так ты видишь меня? Средоточием упрямой гордыни, живущей одними идеалами?

Я закрываю глаза и провожу рукой по лицу, делая все возможное, чтобы остудить свой пыл. Я не хочу кричать на нее. Я хочу притянуть ее к своей груди и вернуть нас в то прекрасное место, где мы были, когда она ворвалась в комнату. Но когда я открываю глаза, ее уже нет передо мной. Вместо этого она дергает дверь, обе ручки все