не состоялся. Не состоялся до тех пор, пока Уильям не доказал, что способен, и не заработал себе место рядом с тобой в туре «Бьющиеся в унисон сердца».

Не знаю, стоит ли мне чувствовать себя оправданной теперь, когда я знаю, что мистер Флетчер в курсе правды. Если он одобряет их отношения, почему меня это так задевает? Но дело не только в этом.

– Мне ненавистна его ложь поклонницам, то, что он скрывает от них правду. Разве тебя не смущает, что он превратил твое творение в фарс? Выдумывая историю о какой-то великой утраченной любви по имени Джун?

Кэсси фыркает со смешком.

– Во-первых, мы не скрываем правду полностью. На обороте титульного листа указано, что я – автор, а Уильям – исполнитель. Во-вторых, идею о Джун как о бывшей возлюбленной придумал не Уильям. «Джун» в моем названии отсылает лишь к месяцу июню. Это наши поклонники все додумали. Да, он использовал это как топливо для предыстории своего персонажа, и он делает туманные заявления или делится мрачными историями, которые позволяют нашим читателям продолжать верить в то, во что они уже верят. Они все равно будут строить догадки, хотим мы того или нет.

– Разве ты не предпочла бы, чтобы они знали правду? Реальный смысл, стоящий за твоими словами? Подлинные истории, что живут в твоей поэзии, а не в том спектакле, который разыгрывает Уильям?

Я не упоминаю, что, знай я правду, возможно, не высмеивала бы «Портрет июня» так беспощадно. В глубине души я никогда не считала стихи плохими. Лишь то, что Уильям был напыщенным – и, как автоматическое следствие, таким же было все, что он говорил или делал. Включая то, что я принимала за его поэзию. Ради всего святого, как он смог скрыть свой гнев, когда я насмехалась над поэзией его сестры прямо ему в лицо?

– А ты хочешь, чтобы твои читатели знали правду? – говорит Кэсси, приподняв бровь. – Какие части твоих книг проистекают из глубин души, а какие – всего лишь причудливая выдумка?

В ее словах есть резон. Я вспоминаю, как мне было неловко, когда Джолин предположила, что я испытала на себе каждую сексуальную сцену, которую описала.

– Нет, но я пишу художественную литературу.

– И что? Кто сказал, что поэзия должна быть автобиографичной? Если я хочу анонимности, мне должны позволить ее иметь. Никому нет дела до того, о ком мои стихи или основаны ли они на реальных переживаниях. Эти слова и эмоции принадлежат мне. Ты видишь в Уильяме мошенника, но он скорее мой щит. Он принимает на себя основной удар чужих ожиданий и домыслов, в то время как я получаю возможность творить. Это все, чего я хочу. Прошу, не держи на него зла за это.

Тупая боль в груди ослабевает на самую малость. Возможно, я судила Уильяма слишком строго. И все же остается так много боли.

Я тяжело вздыхаю.

– Мне ненавистно, что он солгал мне. Уильям Хэйвуд – это даже не его настоящее имя.

Ее выражение лица становится жестким.

– Он мой брат, Эдвина. Возможно, он не родился Хэйвудом, но он заслужил право носить фамилию моей семьи. Просто так вышло, что это его сценическое имя и наш литературный псевдоним. Это не значит, что он был с тобой нечестен насчет своей личности.

От ее тона мое возмущение мгновенно испаряется, а все доводы кажутся жалкими и неубедительными.

– Ты судишь его слишком сурово, – говорит она, и все во мне вторит, что она права. – Это не какая-то грандиозная афера; это наше общее творчество. Он – публичное лицо, а я – создатель. Мы команда. Мне не нужны прожектора славы. Ему – да. Он хочет этого для меня, но и я хочу этого для него. Успех нашей книги вдохнет новую жизнь в его карьеру.

Мои плечи бессильно опускаются. Я знаю о провале его карьеры, но ни разу не задумалась о том, насколько сильно это может ее спасти.

– Просто… полагаю, если бы он сказал мне с самого начала, мне не было бы так больно.

Она бросает на меня усталый, разочарованный взгляд.

– Если бы он сказал тебе с самого начала, ты, возможно, никогда не дала бы ему шанса. Ты явно предубеждена против нашей договоренности.

В обычной ситуации я бы вспылила от такого обвинения… но она права. Я так и не дала Уильяму шанса объясниться, прежде чем воздвигла между нами стену из своих идеалов. Хотя я по-прежнему считаю, что они нечестны со своими поклонниками, теперь я лучше понимаю точку зрения и Уильяма, и Кэсси.

Я сдержанно улыбаюсь ей.

– Я постараюсь сохранять непредвзятость. Могу я задать тебе вопрос? Я искренне желаю лучше понять тебя. – Получив ее кивок, я продолжаю: – Это действительно твоя мечта? Книга стихов? Эта договоренность с Уильямом?

– Это шаг к ней, – отвечает Кэсси. – Я хочу поступить в колледж и написать пьесу, в которой мой брат сыграет главную роль, прежде чем умру. Врач дал мне прогноз – еще шесть лет.

Меня пронзает шок, а еще больше поражает беззаботность в ее тоне.

– Шесть лет? Что ты имеешь в виду?

– Мои симптомы прогрессируют гораздо быстрее, чем у моей матери, плюс у меня есть собственные дополнительные недуги, с которыми приходится бороться.

Я смотрю на нее с раскрытым ртом. Неужели поэтому Уильям говорил, что у нее нет времени? Поэтому он так отчаянно хочет сделать ее счастливой? Дело не только в том, что она человек и хрупка по сравнению с ним. Не только в том, что она страдает от болезней. А в том, что у нее есть осязаемый прогноз. Срок.

Она снова бросает на меня тот же усталый укоряющий взгляд.

– Не смотри на меня такими печальными глазами. Я полна решимости дожить до преклонных лет.

Я ошеломленно откидываюсь на спинку стула.

– Есть кое-что, что тебе следует понять об Уильяме, – говорит Кэсси. – Он рассказывал тебе о Лидии? О моей матери?

– Он сказал, что она умерла. Что его отец бросил ее.

– А знаешь ли ты, как здесь, в Фэйрвэйве, устроено старение фейри и людей?

– Я знаю, что фейри раньше старели медленно, – говорю я, – но стали так же быстро, как люди. Однако большинство все же перестают стареть, достигнув зрелости. В то же время некоторые люди стали стареть медленнее.

– Те, кто состоит в романтических отношениях с фейри, – уточняет Кэсси. – Есть доказательства, что платонические связи с фейри – как дружеские или семейные – могут замедлять старение людей, но романтические отношения действуют наиболее