Значит, ждать я не буду. Начну сегодня.

Посёлок за окном был всё тем же, но что-то было не совсем как я привык. Дым из труб поднимался как обычно, собаки лаяли на чаек как обычно, но люди на улице держались иначе — не пряча взглядов, как прятали месяц назад, когда мимо проходил я или кто-то из дома Хальвара.

Свенн ждал меня у сушил — рано, раньше, чем я думал его застать. Правая рука лежала свободно, левой он придерживал бок, и по тому, как аккуратно он садился на бревно, было ясно: ребро ещё болит.

— Не ходи со мной сегодня, — сказал я. — Бревно в двенадцать шагов потаскаешь — и ребро тебе спасибо не скажет.

— Мне всё равно. Сидеть без дела — хуже.

Спорить с ним было бесполезно ещё в те времена, когда он смотрел на меня как на пустое место, а теперь — тем более: между нами долг, о котором ни один из нас не сказал ни слова, и оба знали, что не скажем.

— Асгейр обещал лес, — сказал я. — Сосну на распорки, дуб на упоры. Стужень не дам, его и на лодки не хватает.

— А людей?

— Людей мы с тобой наберём сами.

Набирать оказалось проще, чем я думал. Оказалось, посёлок за одну ночь стал другим посёлком — тем, где Совет вслух назвал вину Бродира, и никто больше не смотрел на меня как на мальчика, по вине которого всё случилось, и не сторонились, как прокажённого. Гуннар вышел из дома с лопатой в руках — той самой, с которой пришёл на насыпь месяц назад, — молча кивнул и пошёл следом, не спрашивая, куда. Ольгерд явился с топором за поясом и сказал только: «Показывай», — без единого слова о том, что было на Совете, за что я был ему благодарен больше, чем за топор. Ещё восемь человек набрались за то время, пока я обошёл причал: кто-то из дома Хальвара, кто-то — просто те, кто хотел делать что-то руками, а не сидеть и ждать вестей.

Десяток. Ровно столько, сколько нужно на одну вышку разом.

До северной линии идти было не быстро по каменистой тропе, и всё это время я шёл впереди и слушал, как за спиной переговариваются люди, которых я никогда прежде не вёл никуда. Непривычное чувство — не то чтобы неприятное, скорее такое, для которого у меня пока не было слова.

Линия встретила нас так же, как оставила месяц назад: семь вышек вдоль скал. Пятая, шестая и седьмая — новые: шестую починили, седьмую поставили заново ещё в начале осени. Первая перебрана давно. Вторая и третья стоят как стояли, у третьей подгнила лестница на втором марше.

А четвёртую так и не выправили. Столб увело, помост держится на трёх точках вместо четырёх, отвес показывает полтора локтя.

Гест стоял на ней двадцать лет и привязывался на ночь верёвкой.

Теперь там стоял другой человек.

Я не стал задерживаться взглядом. Работа не ждёт, пока горюешь.

— Начнём с четвёртой, — сказал я и указал туда, где помост держался на трёх точках вместо четырёх. Такой перекос виден и без отвеса.

— Она столько лет так стоит, — заметил один из новых, парень лет двадцати, чьего имени я ещё не спросил.

— Стоит до поры до времени. А как сложится — сложится уже на ком-то. Я хочу, чтобы она держала не только человека, но и самострел немалых размеров.

Он не нашёлся, что ответить, и это было к лучшему — препираться с людьми, которых веду в первый раз, я не собирался.

Отчего столб увело, я гадать не стал.

Постучал костяшками, как делаю всегда, прежде чем взяться за инструмент.

Звук вернулся не тот.

Глуше, чем должен, — будто под корой сидело другое дерево, не то, что снаружи.

Объяснять это Гуннару я не стал, да он и не спрашивал. Просто взял нож и начал резать слой за слоем.

Кора была цела. Под корой плотная сосна. Под сосной труха.

Столб подгнил у самого основания и осел под собственным весом. Четвёртая опора с тех пор висела в воздухе, не доставая до земли на палец.

Двадцать лет.

Асгейр приехал через полчаса, с телегой леса, и застал меня по локоть в гнилой щепе.

— Ты это как углядел? — спросил он, спрыгнул и присел рядом на корточки. — Я сорок лет с деревом работаю. Гниль по запаху определяю, а не по тому, как нога проседает. А тут кора целая.

— Постучал, — сказал я.

Это было правдой. Не всей.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно для такого ответа, и переспрашивать не стал.

Асгейр вообще не переспрашивает, когда результат перед глазами. У него есть такая черта, и я за это ему благодарен уже второй месяц.

— Клин под ногу поставим шире обычного, — сказал он вместо расспросов. — Раз добрались до гнили, лучше с запасом. Чем через год сюда снова лезть.

Мы поставили. Четвёртая опора встала вровень с остальными и вышла крепче прежней вдвое.

К полудню четвёртая вышка вновь стояла на всех четырёх точках, и я взялся за то, ради чего собрал людей больше, чем на обычный ремонт: за первый самострел.

Идея была крайне простой. Гарпунная снасть, которой били китов и луденей поколениями, — тяжёлый лук на станке, тетива из скрученной жилы, спуск через рычаг. Я не выдумывал новое, я собирал старое, но иначе — и собирал с нуля.

Дуги укоротил и слегка утолщил. Тетиву сделал толще прежнего, а под неё поставил отдельную систему натяжения — один рычаг такого усилия не выдержал бы, пришлось усилить и его.

Станок собрал на трёх ногах, а не на одной. Тренога, распорки из дуба. Всё ради одного: чтобы отдача уходила в дерево, а не заваливала стрелка вместе со станком.

Упор переделал — держать удобнее, и целиться тоже. Сам механизм посадил на вращение: разворачивать можно, не переставляя треногу целиком.

На вышке под ноги треноги вырезали гнёзда. Станок можно переставить в любую сторону, какую потребует вышка, а не только в ту, что смотрит на воду.

— Зачем тебе целых три ноги? — спросил Гуннар, разглядывая треногу с прищуром, каким обычно смотрят на что-то подозрительное.

— Затем, что одну погнёт при первом же выстреле, а твари редко ходят по одной, да и на