Восемь дней уже прошло. Ни нападений, ни тварей вблизи посёлка.

Сел.

Дальше говорил Бродир.

Он встал в дверях, там же, где стоял приезжий, — хотя всю жизнь говорил от очага.

— Я скажу не про воду, — сказал он.

И площадь замолчала так, как замолкает только во время его речей.

— Полтора месяца назад я сидел в длинном доме и требовал передать северную линию под общее ведение. Вы помните. Я говорил, что три вышки негодны, что мы латаем их четвёртый год силами того дома, чья очередь, и что дальше так нельзя.

Он оглядел площадь.

— Всё это была правда, — сказал Бродир. — И линию действительно надо было спасать. И я до сих пор считаю, что был прав.

Он помолчал.

— А теперь я скажу, чего не говорил.

Он рассказал всё.

Про то, что дом Серого Паруса терял лодки и терял голос, и что голос на Совете он вытягивал, как мог. Про проданную южанам лодку и про деньги, отданные в общее сверх положенного, — при всех, вслух, назвав сумму.

Про то, что список смен составлял писарь при Совете, а он, Бродир, посмотрел лишь краем глаза и провёл как есть.

— И вот тут главное, — сказал он. — Я не стал проверять список, так как уже практически добился того, чего хотел, а сам список был лишь подтверждением моей правоты.

— В том списке между сменами были дни, когда на вышках никого не стояло, — сказал Бродир. — Девять дней из тридцати на второй. Три на третьей.

Площадь не шумела.

Я стоял и смотрел на лица, и на них не было ни ярости, ни торжества — только очень тяжёлое внимание, какое бывает у людей, при которых говорят то, чего им не хотелось бы знать.

— В ту ночь Гест дал сигнал одиннадцать раз, — сказал Бродир. — Его никто не повторил. Он пошёл сам и умер, и этим спас огромное количество жизней.

Он замолчал.

— В ту ночь погибло пятеро, — сказал он. — И они погибли из-за бумаги, в которую я не стал вглядываться.

Он повернулся к старейшинам.

— Я готов заплатить кровью, — сказал Бродир.

Вот тогда площадь и загудела по-настоящему.

Астрид подняла палку, и гул сел не сразу.

— Кто просит? — спросила она.

— Никто не просит, — сказал Бродир. — Я предлагаю сам.

— За пятерых?

— За пятерых, — сказал он. — И за Хальвара.

И тут заговорил я.

Я не собирался — это надо сказать честно. Я стоял и молчал, и собирался молчать до конца, и понятия не имею, что меня вытолкнуло.

— Нет, — сказал я.

Меня услышали не все, и мне пришлось повторить громче.

— Нет.

Вся площадь уставилась теперь на меня.

Я потом много раз вспоминал эту секунду и до сих пор не могу вспомнить её без неловкости: триста человек одновременно повернулись к шестнадцатилетнему подмастерью, который перебил старейшину.

— Говори, — сказала Астрид.

А дальше я сказал то, что должен был сказать.

Что мера его вины существенна и я её не преуменьшаю. Что мой отец закрыл его собой и спас от смерти — и что теперь Бродир должен нашему дому.

И что при всём этом терять сейчас людей, которые сталкивались с тварями лицом к лицу, мы права не имеем.

— Он хороший боец, — сказал я. — Он стоял в первой паре, бок о бок с моим отцом, перед тварью, о которой мы не знали совсем ничего. И держался достойно. И он умеет вести за собой людей. А такой человек нужен нам сейчас как никогда.

— И ещё одно, — сказал я. — Дом Серого Паруса встанет за своего. Это расколет клан надвое — как раз тогда, когда нам надо сплотиться.

— Ты его выгораживаешь, — крикнули из середины.

— Нет, — сказал я. — Я его не выгораживаю. Он виноват, и он сам это сказал, и я это подтверждаю: всё, что он сейчас говорил, — правда, я собирал доказательства.

Я поискал глазами того, кто крикнул, и не нашёл.

— Я говорю другое, — сказал я. — Его смерть ничего нам не даст.

— Пятеро мёртвых, — сказал кто-то.

— Пятеро мёртвых, — согласился я. — Их шестеро с моим отцом. И если мы сейчас положим седьмого рядом, ни один из первых шести от этого не встанет.

Я перевёл дыхание.

— А человек, который умеет говорить с шестью берегами так, что за ним идут, у нас один.

Астрид смотрела на меня очень долго.

— Стейн, сын Хальвара, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Понимаю.

— Скажи вслух.

— Я говорю, что нам он нужнее живой, — сказал я. — И не потому, что я его простил. Я его не прощал. Я взвесил все за и против.

Вот тут стало тихо совсем.

Я не знаю, что было в этой тишине. Ужас, наверное. Или узнавание — то же самое, которое я видел во взгляде Бродира у мастерской.

Мать взяла меня за рукав.

Не потянула, не остановила — просто взяла и держала.

— Я услышала, — сказала Астрид. — Дом Серого Паруса, ты слышал?

— Слышал, — сказал Бродир.

— Тогда так, — сказала она. — Плату кровью Совет не берёт. Ни у кого.

Она помолчала.

— Но за свои поступки ты обязан ответить. И в первую очередь — перед семьями погибших.

Она стукнула палкой.

— Дом Серого Паруса будет отдавать треть своей прибыли в семьи погибших на протяжении следующих десяти лет.

И вот тут на площадь пришли чужие.

Их было четверо, и они пришли по южной тропе — той самой, через яму, которую пришлось обходить низом, и потому они появились не там, откуда ждут.

Я узнал одного: он был на пристани в Тресковом фьорде, когда мы с Кассием ночевали там месяц назад. Он тогда наливал нам пива и говорил, что у них всё как обычно.

Сейчас у него было другое лицо.

— Позавчерашней ночью, — сказал он, — к нам пришли трое.

Площадь замерла.

— Мы держали их до рассвета. Десять человек погибло, ещё десяток ранены.

Кто-то принёс им воды.

Тресковый фьорд — семьсот дворов, вдвое больше нашего. Десять человек за ночь — это, по нашим меркам, легко